Она постучала, но никто не ответил, и тогда она распахнула дверь.
Эли и его отец стояли друг против друга в гостиной, где над пианино висел старинный гобелен, изображающий евреев при Массаде. Эли, с длинными волосами и отросшей бородкой, выглядел высоким и тощим. В толстовке с символикой Нью-Йоркского университета, которую ему подарила Джилли, он был похож на раввина левых взглядов. Мистер Штейн, в темно-синем свитере и почти черных брюках, остался все тем же мистером Штейном.
— Тупой гомик, — кричал он, — ты попросту умрешь там, снаружи.
— Заткнись! — заорал в ответ Эли. — Прекрати меня так называть!
— Эли, — прошептала она, стоя в дверном проеме. — Эли, это я.
Они оба обернулись на голос.
— Джилли!
Эли вскрикнул от радости, сгреб ее в охапку и притиснул к груди. Она казалась сама себе легкой, словно иссохший лист, и голова ее кружилась от счастья. Эли был жив. И в безопасности. И по-прежнему здесь, у себя дома, вместе с родителями.
— Боже мой, ты в порядке? — спросил он, а затем, прежде чем она успела ответить, добавил: — Ты видела Шона?
— Нет, — ответила она.
Он сник. И она, видя страдание на его лице, снова почувствовала себя едва ли не раздавленной.
На кухне его сухопарая, черноволосая, похожая на ведьму мать стояла у плиты, как будто бы ничего не изменилось. У них были электричество и газ, и от аромата горячей еды — лука, мяса — рот Джилли наполнился слюной. Она разревелась, и Эли обнял ее крепче, прижимая к себе. Его запах оказался таким приятным — таким чистым, почти непорочным.
Отец его вытаращил глаза и смерил Джилли строгим взглядом, давая понять, что она здесь незваная гостья.
— Я пыталась добраться сюда, — пояснила она. — Все горело. А потом пошел дождь.
— Дождь, — благоговейно повторил мистер Штейн, покосившись на гобелен.
— Теперь мы сможем поискать Шона, — объявил Эли.
— Не произноси этого имени, — отрезал мистер Штейн.
«Бога ради, что уж теперь об этом беспокоиться?» — хотела бросить ему Джилли в ответ, но вместо этого взяла ладонь Эли и прижала к своему подбородку. На руках у нее лежал слой грязи и копоти; интересно, на что она сейчас похожа? Скорее всего, на зомби.
— Я как раз собирался идти на поиски, — пояснил Эли, поднося к губам тыльную сторону ее ладони.
Он поцеловал костяшки ее пальцев, а затем прижал ее руку к собственной щеке. Его слезы смочили ее кожу, словно дождь.
— Он позвонил перед тем, как это случилось, из центра города. Не знаю, что он там делал. Мы поспорили. Я уступил.
«Разве ты не собирался встретиться со мной в клубе?»
Эли провел пальцами по лицу Джилли, и каждое его касание будто закрывало рану, оставленную в ее душе долгими днями и ночами. Никого на свете она не любила сильнее. Даже в могилу она ляжет, продолжая любить Эли Штейна.
— Разумеется, ты никуда сейчас не уйдешь. Посмотри на нее. Она похожа на покойницу.
Джилли никогда не нравилась мистеру Штейну. Не только потому, что в прошлом вела себя как безумная потаскушка, — она не была еврейкой, а к тому же ее семья предоставила Эли и Шону безопасное убежище, где они могли предаваться плотским мерзостям.
— Вам нужно починить дверь, — вспомнила Джилли. — Или хотя бы запереть ее.
— Я полагал, она заперта, — сообщил мистер Штейн и перевел взгляд на сына. — Ты ее отпер?
Он направился к двери, пройдя так близко к Джилли, что ей пришлось отступить на шаг с его пути. Взялся заручку — та со щелчком подалась.
— Сломана, — буркнул мистер Штейн и сурово воззрился на Эли. — Ты ее сломал?
— Папа, ну зачем бы мне это делать?
— Возможно, вампиры пытались прошлой ночью забраться внутрь, — осмелилась предположить Джилли. — Вам стоит повесить распятия. Они действительно помогают.
Мистер Штейн скрестил руки на груди.
— Это для нас неприемлемо, — буркнул он.
— Ужин почти готов, — со слабой улыбкой объявила из кухни миссис Штейн.
Интересно, и где ей удалось отыскать грудинку? Неужели у них все еще работает холодильник и там все есть?
«Мои родители явно сошли с ума», — взглядом сказал ей Эли.
Будучи лучшим другом Джилли, он имел некоторый опыт знакомства с душевными расстройствами.
Но она не улыбнулась даже тому, что они, как обычно, хором подумали одно и то же. В этом не было ничего смешного. Она уже не знала, кто безумен, а кто нет.