– Беиим, пока он нас не отловил, – сказала Марго с набитым ртом.
– Это худшее, что я пила, даже «Три топора»[1] приятнее, но Доку, я думаю, понравилось бы, – сказала Вера. – Он пил все, что горит.
– Девушки, вы продолжаете меня удивлять, – задумчиво сказал Николай.
– Ванька все выпил бы сам или приготовил бы свою горилку. – Блондинка задумалась. – Да, он точно классную сделал бы. Помнишь, настоянную на дыне, от которой крышу сносило, а поляк чуть не ослеп?
– Хотела бы забыть, Систер, но не получается, – засмеялась Вера.
– Да ладно, нормально, я и не такое с пацанчиками употреблял, – прогнусавил Муз.
– Так почему мы вас удивляем, Николай? – спросила Марго.
– Не думал, что в этом мире кто-то помнит портвейн «Три семерки» и его народное название.
– Мы очень эрудированы, – сыронизировала Вера.
– И отличные собеседники. – Седой выразительно посмотрел на Веру, и та понимающе подняла бровь.
– А его что, уже не выпускают? – спросила Марго.
– Да лет сорок, наверное.
Седой и Николай внимательно смотрели на девушек.
– Значит, нам повезло попробовать старые запасы. Директор любит экзотический алкоголь. – Марго была очень убедительна.
Блондинка пару раз попыталась вытащить Николая, Веру и Седого, игнорируя Алешу, а потом не вытерпела и убежала танцевать к костру. Под этнический бой барабанов и рев духовых, на фоне огромного костра она выглядела еще более фантастичной, словно огонек, выпрыгнувший из костра и разжигающий свой пожар. Вишневое платье струилось по телу, пластично выгибающемуся под ударные ритмы. Тонкие руки поднимались к солнцу, получая энергию и выпрашивая разрешения быть счастливой и беззаботной на этот вечер, а может быть, и на всю жизнь. Танец чем-то напоминал африканские пляски шаманов, которые Алеша видел по телевизору, когда был маленьким. Вера присоединилась к сестре, и они вместе стали симметрично взмахивать руками, подпрыгивать и приседать на колени. К ним подбежал этот отвратительный дед Захарыч, он стал дрыгать ногами, видимо, решил показать класс в гопаке, а потом попробовал исполнить брейк-данс. Музыка сменилась, старик взял девушек за руки, вылитый фавн с нимфами, втроем они закружились, радуясь и хохоча, как ненормальные.
Седой подсел к Николай и Алеше.
– Что, брат, невесело тебе? – обратился к Алеше Николай.
Лишь тяжелый вздох был ему ответом.
– Знаешь, Никита, ты хороший парень, только притворяешься говнюком почему-то, показывая все самое дурное в себе. Таких девушек ты никогда не видел, может, и не увидишь, а ведешь себя, как дурак.
– Именно, – подтвердил Седой.
– Маргарита, как и ее сестра, девушка достойная во всех отношениях, уверен в этом, – продолжал Николай. – Поэтому не обижай ее пошлыми комплиментами, к которым привык ты и твои бабы, прости господи. Она же не проститутка.
Алеша посмотрел на Николая, в его добрые и мудрые глаза медведя. Молчание стало его ответом – он и так все это прекрасно понимал. Николай был очень добрым, спокойным, религиозным человеком. Алеша никогда не слышал от него грубого слова, он мог осуждать, но делал это, как он говорил, в воспитательных целях, а потом вечерами каялся и просил прощения у Бога за несдержанность и осуждение других. Когда-то у него были жена и сын, но она бросила его и уехала в Псков. Он пытался их вернуть, но женщина нашла себе другого. Он редко о них говорил, только как об упущенном шансе быть счастливым, в этом он тоже каялся. Николай не смог отказать Седому в просьбе остаться в «Дружине» еще на несколько лет – командиру было тяжело, смерть его лучшего друга Дэна стала большим ударом для всех, а для него в особенности. Алеша слышал, как вечерами они разговаривают по душам, вернее, этот старый мудрый медведь пытается достучаться до командира, а тот молчит и все держит в себе, говоря только про отмщение.
Сам Алеша не был религиозным человеком, он думал, что, возможно, что-то там где-то есть, но чтобы ограничивать себя в чем-то, ходить в церковь, поститься и молиться – это перебор.
Парень выпил еще этой отвратительной горилки, скривился, а потом решился. Он хлопнул по плечу Николая и пошел в танцевальный муравейник. Селяне разгорячились и стали снимать с себя одежду, уже появились целующиеся парочки. Алеша почти добрался до костра и принялся танцевать. Сначала ему показалось, что это очень глупо смотрится, а потом он подумал, что не стоит стесняться, здесь все глупо и странно танцевали. В этой странности и глупости они едины, как в искреннем ритуале – не все ли равно, кто и как танцует и двигается, главное, что хочется и весело. Одна дама бальзаковского возраста ходила только по невидимым квадратам, иногда взмахивая рукой – вероятно, давно выучила эти движения на каких-нибудь курсах и теперь решила похвалиться перед соседями. Мужчина рядом изображал робота, не очень убедительно, но он старался. Старики вспоминали движения, выученные на сельских дискотеках девяностых годов: махали руками, словно мельницы.