Второе лето они провели вместе: Маргарита Мелентьева настаивала, чтобы Веру отпускали с ними в Одессу, у нее же никого не было, а в компании дяди Пети, Серафимы Соломоновны и большого шумного одесского двора она бы почувствовала себя не такой одинокой. Полковник Суворов, тогда еще майор, души не чаял в близнецах, особенно в Марго, его забавляли ее проделки, к тому же в детском доме он узнал, чья Вера дочь и искренне хотел помочь сироте. Администрация была не в силах отказать военному.
Этот дом на Пролетарском бульваре – обычный коричневый трехэтажный дом, какие были и в Ленинграде, но сколько уникальных, порой фантастических людей там обитало. На одной лестничной клетке жили карманники, милиционеры, биндюжники и солисты оперы. Все в этом доме были очень добры к ней, ее воспринимали серьезно, как взрослую даму с собственным мнением. Серафима Соломоновна сразу приняла ее в семью и взяла с собой на кухню готовить вертуту с яблоками. «Сейчас я тебе, Верушка, расскажу, почем на рынке колбаса, откуда в сыре дырочки». Никто никогда не причитал, не жалел ее и не сходил с ума, что она бедная несчастная сирота, к тому же немка наполовину, она просто была как все, на общих основаниях, чего всегда и хотела. Эти жаркие дни на пляже «Ланжерон», когда они с Марго закапывали Лёню, кидались песком в других детей и пытались оседлать бродячих псов. Серафима Соломоновна в своем новом румынском купальнике сидела под соломенном зонтиком, в модных очках, курила, раскладывала пасьянс и сплетничала с приятельницами, потом близнецы опять баловались, тетка их ругала. «Мелентьевы, я умоляю, не делайте мне нервы». Лёня все сваливал на Веру, они даже подрались один раз, что очень оскорбило Марго – девочка должна была принимать участие во всех событиях, а тут такое, да еще без нее. Вера тогда не знала, на чью сторону встать, обозвала обоих непонятным молдавским ругательством, каким их называл старик Дануци, и убежала. Это были самые счастливые воспоминания из ее детства, которые перекрывали боль и унижения в детском доме от Тютиной и ей подобным.
А через несколько лет эта мышь и гадкий утенок обернулась прекрасным лебедем с тонкими ручками, длинными ножками и осанкой аристократки – ко всеобщему изумлению, хотя Марго всегда говорила, что она красивая. Ее породистый низкий голос, тихий и нежный, выдавали всю женственность, грацию и такт, впитанные с молоком благородной матери. (Ей всегда хотелось думать, что мама была грузинской княжной, хотя в точности она это не знала.) И тогда Лёня неожиданно понял, что влюбился в эти черные печальные глаза, ему захотелось узнать, что скрывается за этой таинственностью, обнять и защищать эти маленькие худые плечики и наслаждаться ее грациозной походкой балерины. Конечно же, Марго это сразу заметила и приложила все усилия, чтобы они были вместе. Как перед ними устоять? Лёня сначала не вызывал у Веры каких-то глубоких чувств. Ну да, красивый, веселый, смелый, но при этом «дуболом», который постоянно дерется, громко разговаривает, глупо шутит, ни капли серьезности. Стыдно на людях показаться. Вера часто краснела в его компании от дурацких шуток и безрассудных выходок. На их первом свидании он ввязался в драку с какими-то пьяными и угодил в милицию на три дня. Потом его, правда, наградили почетной грамотой за бдительность, даже позвали служить в правоохранительные органы, но Вере все равно было неловко и обидно. Он тогда с подбитым глазом, в рваной рубашке улыбался из окна уазика: «Это лучший вечер в моей жизни!» – «И в моей тоже», – сказал ему милиционер, садясь на переднее сиденье.
Вера очнулась — ей плеснули воду прямо в лицо. Она открыла глаза. Перед ней стоял человек, чья фотография была на экране проектора пару часов назад – копия Марго, только в мужском варианте. Леонид Мелентьев, ее мертвый муж, собственной персоной. Он улыбался, и в этой улыбке было что-то жуткое и одновременно сумасшедшее.
– Здравствуй, Верушка, – сказал он.
– Ка-ак? Лё… ня, это ты? – Воздуха не хватало, ей казалось, что она опять упадет в обморок.