– А вдруг у нее что-нибудь вырастет? – загоготал Эрик.
– Покажет тебе сказку, старый! – подхватил Муз.
– Что вы чушь несете? – возмутился Алеша. – Ничего у нее не вырастет, если только грудь на пару размеров.
– Раньше в Таиланде было нормальной практикой мужчинам рядиться в дамские наряды, заниматься древнейшей профессией и завлекать туристов в свои сети, – задумчиво сказал Академ. – Причем внешне их было не отличить от женщин. Правда-правда, мне один друг рассказывал. – Он посмотрел в сторону. – Он так однажды ночь провел по пьяни.
Ребята засмеялись.
– Да быть такого не может! – Алеша отнекивался.
В комнату, задыхаясь, вбежал Кирюша, глаза его горели.
– Еще одна!
– Что? – Седой оторвался от записей.
– Я пошел проследить за этим быдлом, а тут она как выпрыгнет из кустов!
– Блондинка? – встрепенулся Алеша.
– Нет, – мотнул головой Кирюша. – Брюнетка, смуглая, вообще не похожа на ту, но тоже очень красивая, просто песня… И так локтем двинула!
– Тебе? – поинтересовался Академ.
– Да нет!, – отмахнулся Кирюша. – Быдлу этому! Она стала спрашивать его о нас, что он нам говорил. Он рассказал ей то же самое, что и нам, и она его отпустила. Он называл ее Верой, очень ее боялся и умолял не бить. Мол, про вас с сестрой я ничего не сказал!
Эрик присвистнул.
– Так, – сказал Седой. – Очень интересно. Лес, населенный амазонками. Она тебя видела?
– Не знаю. У нее ружье было, она бы напала на меня, если бы видела, я так думаю. Я затаился в кустах, а потом она исчезла так же неожиданно, как и появилась. Спортсменка, наверное.
– Ты настоящий Рембо, малой, - прогнусавил Муз.
– Спортсменка, красавица, говоришь? – Седой хмыкнул.
– Может, еще и комсомолка? – вставил Эрик.
– Блондинка, брюнетка… – задумчиво сказал Седой. – Главное, чтобы никакой рыжей не появилось. Не зыркай, Алеш, и не радуйся. Удваиваем караул: скорее всего, к нам еще гости наведаются. Этому маргиналу наверняка нужно было наше оружие. Думаю, он приведет за собой других.
– А что с препаратом? – спросил Николай.
– Нужно с местными пообщаться. Завтра обследуем НИИ и Академгородок, дальше будем думать. – Седой посмотрел на спящую Нику.
– Батя, не отчаивайся, мы найдем лекарство! – горячо сказал Эрик.
– Так может, с амазонками поговорим? – Алеша попытался улыбнуться, но боль свела челюсть. – Я бы устроил блондинке допрос с пристрастием.
– А она тебе еще раз в челюсть даст, – засмеялся Эрик.
– Для симметрии, - загоготал Муз.
Седой молчал. От чистого разряженного воздуха у него побаливала и кружилась голова. В мыслях он был уже далеко – в белом кабинете длинного обшарпанного корпуса больницы, где кое-где опала штукатурка, треснула плитка, а плесень и сырость захватили нижние этажи. Где старый питерский доктор Иван Израилевич Хорошаль поставил неутешительный диагноз Веронике. Редкое аутоиммунное заболевание дочери очень волновало Седого.
Иван Израилевич был обязан Седому за спасение своей семьи от мародеров во время войны. В его дом на Озерках ворвалась банда подростков. Они называли себя «волками» и дружно делали «ауф» под клич своего предводителя. Юные преступники забрали все, что представляло хоть какую-нибудь ценность, но на этом не успокоились. Они стали громить комнаты, загнали бедного доктора в угол, тушили об него окурки и хлестали проводами по лысой голове, приговаривая: «Ну что, сионист, сейчас мы найдем все твое жидовское золото». Потом сорвали одежду с его тридцатилетней дочери, пытавшейся защитить отца. Это была не просто похоть – это было желание властвовать и осквернять, часто присущее подросткам, жаждущим самоутверждения.
Седой тогда сидел в доме через дорогу, карауля совсем другую банду, но не мог не проучить малолеток. Глядя в снайперскую оптику, он прострелил коленную чашечку одному из грабителей, Дэн, земля ему пухом, раздробил руку другому. Это была толстая девушка с короткой стрижкой и татуировками на лице. Малолетки запаниковали и сбежали, прихватив часть добычи. На прощание они не сделали «ауф». Иван Израилевич пребывал в шоке и постоянно твердил, что он просто доктор и у него нет золота, а его дочь рыдала в истерике, голая и опозоренная. Академ закутал ее в одеяло и успокоил своим мягким голосом. Он знал подход к тонкой женской психике, они даже встретились несколько раз потом.
Хорошаль чуть не плакал, сообщая Серому суровую правду о Веронике. Славин не выказал каких-либо эмоций, но вечером напился так, что Алеше и Музу пришлось выносить его из кабака. Они не задавали вопросов, но поняли, что произошло что-то действительно ужасное.