На улице стояла жара, в доме было хоть какое-то спасение от этой душегубки. Мозолистые руки командира продолжали перебирать найденные вчера бумаги. Ему попадались записи, сделанные Адаевым, другими лаборантами, записки анонима Вале и выдержки из газет. Картина вырисовывалась однозначная – светило мировой фармакологии, революционер и злой гений коммунистической и посткоммунистической науки имел, мягко говоря, психические отклонения. Исчезновения женщин в этой глубинке не были случайными.
– Как думаешь Мих, можно ли оправдать человека за его пристрастия, если он придумал таблетку от смерти?
Академ внимательно посмотрел на командира.
– Какие пристрастия, Серег? Сексуальные?
– Ну да.
– Мне все равно, чем человек занимается, с кем, с чем, когда я его не вижу и не слышу, но пусть он делает это, не причиняя вреда и неудобства другим, а если и причиняет, – Академ улыбнулся, – то по обоюдному согласию.
Командир улыбнулся в ответ и мягко ткнул друга кулаком в плечо.
– Я про другое. Если человек похищает и убивает, скажем, женщин, но при этом только он способен исцелить человечество, придумать таблетку от смерти, можно ли его оправдать, простить или пользоваться им, закрывая глаза на все остальное?
– Это сложный вопрос. – Академ помолчал. – Смотря что это за таблетка и кого она спасет, что это за ученый. Если ты помнишь, раньше в шарашках осужденные ученые работали и создавали советскую науку. Другой вопрос, были ли они виновны. И вообще справедливо ли было держать их в шарашках. Но, возможно, без них мы бы не полетели в космос, по крайней мере, первыми. Я думаю, если посадить этого человека в клетку и контролировать его…
– Зверь должен сидеть в клетке или жить в таком же диком мире зверей-маньяков, – включился в разговор Коля. – Мы можем судить, быть палачами, но нужно помнить, что за каждый поступок мы будем нести ответственность если не перед земным судом, то перед небесным. Закрыть глаза, оправдать и отправить развивать науку, конечно, можно. Это все благие намерения… Но куда они заведут, ведь из любой тюрьмы можно сбежать, если вы помните доктора Ганнибала Лектера.
– Коляныч, да ты никак за смертную казнь? – спросил Академ, – тебе религия позволяет? – он улыбнулся.
– Я за то, чтобы наши дети… нет они уже не смогут… хотя бы наши внуки жили в спокойном мире. Моя вера говорит мне прощать и быть смиренным, ведь на все воля Божья, но иногда это так трудно, что просто невозможно, когда видишь, какая мразь ходит по земле, когда молодые мочат друг друга без разбора, а женщины продаются за дозу… Эхх! Если я буду знать, что каждый маньяк заперт на ключ навсегда и больше никому не причинит вреда, то, думаю, было бы гораздо спокойнее. Сегодня это невозможно.
– Да, но если этот маньяк может принести пользу для науки? – возразил Академ. – Ганнибал Лектер, если ты помнишь, помогал других маньяков ловить.
– А вот представьте на секунду, что Чикатило не расстреляли бы, – сказал Седой. – Что он сидел бы преспокойно в своей одиночной камере и тут неожиданно – бабах, катастрофа, ядерная война. Правительства больше нет, тюрем нет, живи как хочешь, убивай кого хочешь.
– Серег, я скажу больше, – добавил Николай. – Сколько сейчас по земле ходит маньяков.
– Согласен с тобой, друже, – задумчиво сказал Седой. – Но вот читаю я дневники, записи и думаю: вот поймали бы этих мразей, которые опыты на людях ставили, тогда, пятьдесят лет назад, осудили, расстреляли – и не было бы «Ренегата», не было бы шанса на спасение. Очень все это сложно, понимаешь? Поступки каждого человека ведут или могут привести к чему-то глобальному в перспективе.
– Серег, не думай об этом, – сказал Академ. – Так с ума сойти можно. Если бы все было просто и таблетки от смерти создавали только хорошие люди, мы бы здесь не сидели. Ядерной войны бы не было, мутантов, эпидемии, вот этого всего, а Карамельку ждало бы лечение в лучших больницах этого мира, если бы она вообще была больна.
– Знаешь, что самое страшное? – спросил Седой. – То, что я рад, что его не поймали, что он продолжал свои эксперименты, что он создал и потом доработал этот препарат. Рад, несмотря на похищения и опыты. – Он помолчал. – Это, наверное, малодушие.