Один раз блондинка разыграла поляка: ночью ворвалась к нему в комнату и стала кричать, что его машину угнали проклятые капиталисты-эксплуататоры. Он выбежал на улицу в одних трусах, матерясь по-русски и по-польски, даже не обулся. От сердца отлегло, когда он увидел «девятку» около дома, где он ее и оставил несколько часов назад. Марго стояла сзади и хохотала, братишка снимал на камеру злое лицо поляка. Ян Потоцкий хоть и был гордым и мстительным человеком, но даже после розыгрыша катал Марго периодически. Вместе с Доком они объездили Одессу и Ленинград, он даже звал ее в Краков – только без Дока, вдвоем.
«Предводитель уездного дворянства» был дома, в одном из своих бараков. Поместье под стать недобитому феодалу: грязное, вонючее и обветшалое. Рядом с домом стояла «любимая девочка». Сестер вообще удивляло, почему Полковник, Барыга, да и сам Захарыч не вселились в их футуристический Замок Водяной Крысы, а жили в каких-то развалюхах. Хотя, учитывая характер Барыги, даже роскошный особняк превратился бы у него в такой же вонючий барак.
Вера подкралась к машине, достала нож и спустила задние колеса. Потом, немного подумав, все тем же ножом написала на капоте машины знаменитое слово, короткое слово, которое обычно пишут на заборах и которое очень подходило Барыге.
Из дома раздавалась песня с каким-то блатным мотивчиком. Как такое вообще можно слушать? Женщина с низким грубым голосом пела про тяжелую долю девушки на вокзале:
Не воровка, не шалава,
Слова такого она раньше не знала.
Не воровка, не шалава,
Жизнь началась с базара-вокзала.
Вкус Барыги соответствовал его внутреннему миру.
Они с разбегу забрались на стену на второй этаж, и стали смотреть в окно. Комната напоминала убежище цыганской семьи, которая впопыхах бежала от преследования и никак не могла расставить все по своим местам.
– Цыганское барокко, – тихо сказала Вера.
Бесконечные ковры, тюки, тряпки, сумасшедший бардак. На столе стояли тарелки с остатками еды, там же лежали какие-то газеты, носки, свертки.
– Меня сейчас вырвет, – сказала Марго.
Все это убожество украшали ковры на стенах. На коврах висели отвратительные картины в золотых рамах. Их рисовал или очень маленький ребенок, который не совсем понимал, как выглядит окружающий мир, или человек с умственными отклонениями.
Хозяин комнаты, стоя в одних трусах (Марго сделала такое лицо, будто ее сейчас стошнит, Вера скорчилась), надевал шелковый мятый халат цвета мяты с ананасами. В комнату зашел один из его подручных и стал рассказывать о последние новости:
– Говорят, чужаки препарат ищут. «Ренегат-9», - говорил подручный.
– Пускай ищут, - лениво отвечал Барыга.
– Наши вчера с Завода не вернулись. Может чужаки их порешили? – продолжал подручный.
– Скоро моему терпению придет конец. Я этим чуханам покажу, кто тут главный.
– Две эти ведьмы тоже затаились, точно какой-то план готовят.
– Видел я прошмандовок этих сегодня. Вешались на меня. Вот те крест, - он перекрестился, - передерутся из-за меня, не знаю что и делать. Хоть и многоженство у нас запрещено было, но придется спасать. Сохнут девки.
– Ну да, ну да…
Бандит ушел, и хозяин поместья остался один.
Что может делать человек, когда остается совсем один в комнате и уверен, что за ним никто не следит? Все что угодно. Когда общественные рамки не давят и нет посторонних наблюдателей, можно заняться самым неожиданным делом, и не обязательно это будет что-то незаконное или предосудительное. Слуга правопорядка может откинуть всю суровость и тяжесть своей профессии и, например, подкармливать бродячих кошек, умиляясь их котятами. Преступник перестает быть преступником и посвящает вечер готовке у плиты или чтению любовных романов про Анжелику – маркизу ангелов, интересно же. Вера, например, ходила по дому в одном белье, а иногда и без него, никто же не видит. В их комнате в коммунальной квартире на Петроградской стороне это редко удавалось, на базе с парнями было почти невозможным, а в этой глуши сам Бог велел чувствовать себя свободным и раскрепощенным. Только она, сигарета и Иосиф Виссарионович, но он никому не скажет. Марго, наверное, тоже занималась чем-то неожиданным. Вера задумалась, что могла бы делать ее неугомонная сестра, но так ничего и не придумала. Больше всего она бы удивилась, если бы младшая Мелентьева просто ничего не делала.