Марва попросила Альфонсо вызвать к ней Гвенвивар, а в ожидании друидессы продолжила прерванный визитом дяди осмотр отцовского кабинета. Немного обидно, что какому-то драу родители доверяли больше, чем дочери, но именно он подсказал ей, что сейф за картиной. Портрет матери в парадном платье откидывается на скрытых петлях, за ним металлическая дверца с цифровым замком.
Девушка припала ухом к сейфу и защёлкала барабанчиками набирателей, но это не помогло: чтобы отличить «правильный» щелчок от «неправильного», нужно либо слух острее, либо опыта больше. В задумчивости Марва набирала разные комбинации наугад, одну за другой, пробуя всё, что приходило в голову. Повезло на её дне рождения — две цифры года, две цифры месяца две цифры дня. Замученный сейф с облегчением сдался, дверца отошла. «Надо же, — подумала она, — что-то я всё-таки для отца значила».
Внутри оказалась стопка бумаг, мешочек с золотыми пазурами, отцовский пистолет, слишком большой и тяжёлый для девушки, и сложный стальной ключ.
«Жаль, что я не нашла всё это раньше, — с досадой подумала Марва, — брату пригодились бы деньги, да и пистолет, пожалуй, был бы нелишним. Если верить дяде, в Бос Турохе есть те, кто не любит Колловски». Ключ она опустила в карман, деньги и пистолет положила обратно, а бумаги кинула на стол. Это оказалась прошитая стопка записанных в столбик вычислений, перемежаемых чертежами и схемами, которые смутно о чём-то напомнили. Посмотреть подробнее не получилось — пришла Гвенвивар.
— Вы звали меня, мадмуазель Марвелотта? — недовольно спросила друидесса.
У девушки сложилось стойкое впечатление, что главный агромаг поместья её за что-то сразу невзлюбила, но, может быть, у дамы просто такой характер, необычный для спокойных и уравновешенных природных магов, особенно если они из фирболгов, народа добродушного и мягкого.
— Да, мистрис агромаг. Я хотела обсудить с вами урожай йодомагина.
— Не хочу об этом говорить, — резко ответила Гвенвивар. — Своё мнение я уже высказала: запахать и забыть, засеяв освободившиеся земли пофигикой или наплевантусом. Они хорошо растут на почве, обогащённой чужими ошибками.
— Вы знаете, для чего он нужен?
— Не хочу знать.
— А вам скажу: без него умирают дети.
— Драу!
— Дети драу, которые вынуждены жить в отравленных подземельях Жендрика. Взрослые адаптировались, но дети… Один из десяти доживает до совершеннолетия!
— И становится убийцей с чёрной кожей и чёрным сердцем! — закричала друидесса. — Если умрут все, я буду только рада!
— Распорядитесь, чтобы урожай убрали, обработали и подготовили к отправке, — сказала Марва твёрдо.
— Вы совершаете ужасную ошибку, — ответила та. — Я надеялась, что вы окажетесь благоразумнее ваших родителей и не будете продолжать их отвратительную связь с тёмными. Увы, мои надежды не оправдались. Я ухожу, мадмуазель Марвелотта. Ищите себе другого друида.
— Гвенвивар, подождите!
Но поздно, она уже ушла.
— Вот же мрак, — расстроилась Марва. — Ну за что мне всё это?
Альфонсо подтвердил: агромаг поставила его в известность об увольнении по собственному желанию, и он выплатил ей жалование из оборотной кассы поместья. Девушка рвалась поговорить с ней ещё раз, переубедить, отговорить, но гоблин-дворецкий сообщил, что Гвенвивар уже собрала вещи и отбыла с караваном, забравшим продовольствие для города.
— Думаю, мадмуазель, она давно готовилась к этому шагу.
— Но почему, Альфонсо? Она много лет работала на родителей, её все устраивало, и вдруг…
— Недавно на границе с Жендриком вырезали деревню фирболгов. У Гвенвивар погибли все родственники.
— Драу?
— Она думает, что да. Расследование не проводилось, Бос Турох не рекомендует селиться на спорных землях и считает, что те, кто пренебрёг предупреждением, виноваты сами.
— К нам это тоже относится?
— Да, мадмуазель Марвелотта. Ваш дед основал латифундию на свой страх и риск. Город ничего не сделает для нашей защиты, если что-то пойдёт не так.
— Но с чего драу вдруг убивать фирболгов, которые жили там давно и наверняка отдавали им часть урожая?
— Не знаю. Но мистрис Гвенвивар не хотела ничего слышать на это тему. Она надеялась убедить Вас отказаться от… некоторых старых договорённостей, о которых я, разумеется, ничего не знаю.