По вилле расхаживали гости. Впервые после того, что Валерио назвал большой весенней стиркой, Жюльен увидел в сборе все н-ское общество. Здесь были уже знакомые ему лица и новые. Его представили, но он понял, что эти мелкие помещики из провинции, редко наведывающиеся в город, никогда не слыхали о нем и совершенно им не интересуются. Все их разговоры вертелись вокруг виноградников, фруктовых деревьев, перенесших суровую зиму, они и ведать не ведали о светской жизни Н. и его окрестностей.
Моника Бекер первой подошла к Жюльену. Она, казалось, еще больше помолодела. Белоснежная кожа, ярко накрашенные губы — как и в первый раз, когда он увидел ее, Жюльен подумал, что эта семидесятилетняя женщина привлекательна. Она сообщила, что провела несколько дней в горах (удивительно, как она убереглась от солнца!), что много читает по-французски и получила из Парижа все удостоенное литературных премий.
— Мы всегда плетемся в хвосте, отстаем от вас месяца на три, но я все же пытаюсь идти в ногу, — заявила она, добавив, что ничего из прочитанного ей не понравилось. — У вас теперь в писателях числятся старые дамы, которые пишут, как молоденькие девушки, и мальчишки, которые пишут, как знаменитые старцы.
Она лукаво улыбалась, но ни словом не обмолвилась об убийстве, как и Жеронима де Нюйтер, маркиза Яннинг и маркиза Берио. Подобно Монике Бекер, все они после нескольких недель добровольного уединения помолодели, расцвели. Рядом с ними их мужья выглядели такими невзрачными. Ослепительней всех была Диана Данини, на сей раз без всякого стеснения появившаяся в компании американской стюардессы. Переходя от одной группы гостей к другой, она сама брала бокалы с подноса дворецкого и угощала присутствующих. Дойдя до Жюльена, она издала грудной смешок.
— Что за потерянный вид, друг мой! Можно подумать, весна вам не на пользу.
Впрочем, в голосе ее не было никакой злобы. Жюльен знал, что она права: среди всеобщего возбуждения, громких разговоров, вновь обретенной молодости у него началось нечто вроде головокружения. Он вдруг почувствовал себя сродни невзрачным мужьям этих цветущих женщин — таким же усталым, старым, серым. Диана Данини вновь рассмеялась.
— Давайте-ка выпьем. Вы поймете, что весна не расцветает в сердце сама по себе, ее надо завоевывать.
Она взяла его под руку, не отпуская от себя и стюардессу.
— Карин подыщет вам подружку, которая вас развлечет; у вас ужасный вид!
В словах Дианы Данини, как догадывался Жюльен, не было никакой злонамеренности. Наоборот, когда она потащила его к буфету, не удостоив даже взглядом своего так называемого любовника, встретившегося им на пути и имевшего весьма невеселый вид, она, казалось, действительно хотела расшевелить его.
— Так вот, предлагаю выпить за самого очаровательного консула, которого подарила нам Франция самой прекрасной из весен, возможных в Н.!
Она выпила сама, затем протянула бокал ему. Карин последовала ее примеру. Новость о леденящем душу преступлении на страстную пятницу как будто не достигла ушей собравшихся здесь, однако у Жюльена было смутное ощущение, что все вокруг лишь об этом и думали.
Беседа, состоявшаяся у него чуть позже с прокурором, который присутствовал на обеде без жены, утвердила его в этой мысли. Причем первым завел об этом речь сам прокурор. Он начал с замечания, прозвучавшего словно эхо слов, произнесенных накануне вечером Андреа Видалем.
— Взгляните на них, — сказал он, указывая на дам в светлых платьях и улыбающихся рядом с ними мужчин. — Они упиваются собственными речами, собственными удовольствиями, н-ским вином, которое не стоит вашего самого захудалого шампанского, и все это только для того, чтобы не думать о страшном — об убийстве, совершенном в двух шагах отсюда.
Преступление было совершено на дороге между виллой Фонтанель и южным въездом в город.
— Для меня это нечто иное, — продолжал прокурор, подтверждая мнение, высказанное о нем Андреа. — Это дело меня весьма занимает, несколько недель назад я даже попросил о продлении моего пребывания в Н., отказавшись от нового назначения, чтобы иметь возможность продолжать наблюдение и, даст бог, настичь наконец виновного. Предпочитаю сидеть на хлебе и оливках в Н., играя в шахматы с самим бесом-убийцей, которому знакомы все щели, но не мои возможности, чем обжираться печеньем в министерстве, где я буду клевать носом, имея под началом несколько дюжин идиотов.