Он не понимал, как оказался на полу, вернее, на том, что осталось от пола автобуса, который теперь лежал на боку. Давило. Везде. Боль была всеобъемлющей, пульсирующей. Он попытался пошевелиться – адская вспышка пронзила левую ногу. Рука не слушалась. Лиам повернул голову, с трудом фокусируя зрение. Его рука была неестественно вывернута, из разорванного рукава куртки сочилась темная кровь, смешиваясь с грязью и осколками стекла. Над ним нависало деформированное сиденье, придавившее его ногу. Воздух был наполнен пылью, запахом бензина, железа и... чего-то сладковато-медного. Крови.
Рядом кто-то хрипел. Лиам узнал Эмили. Она была прижата к полу, ее глаза, широко открытые от ужаса, смотрели в никуда. Изо рта текла алая струйка. Ее грудь неестественно впала. Он отвёл взгляд. Дальше он увидел Марка. Тот сидел, прислонившись к перекошенной перегородке. Его голова была повернута под невозможным углом. Шутник больше не шутил.
Лиам почувствовал, как силы покидают его. Боль стала тупой, далекой. Холод разливался по телу отовсюду, кроме разве что головы, где пульсировала рана на лбу, и ноги, которая горела огнем. Так вот как это кончается, – промелькнула мысль. Скучно. Ожидаемо. В сером автобусе, среди людей, которые меня не знали и не хотели знать. Он закрыл глаза, готовясь к темноте.
Но темнота не пришла. Вместо нее пришло... ощущение.
Сначала в голове. Там, где была адская боль от удара, возник невероятный, всепоглощающий зуд. Глубокий, внутренний, как будто под кожей бегали миллионы муравьев. Он чуть не застонал от этого странного, почти болезненного чувства. Пульсация стихла, сменившись нарастающим жаром под кожей лба. Лиам инстинктивно попытался поднять здоровую руку, чтобы почесаться, но рука все еще не слушалась.
Потом тепло разлилось по сломанной руке. Оно было интенсивным, почти жгучим. Он почувствовал, как кости смещаются, двигаются внутри. Не больно, а странно, невыносимо чуждо. Раздался тихий, влажный щелчок – едва слышный в общем грохоте и стонах. И рука... подчинилась. Он медленно согнул локоть, поднял ладонь перед лицом. Разорванная кожа на предплечье была покрыта кровью и грязью, но сквозь эту массу он увидел, как края раны... сжимались. Буквально на глазах. Мышцы, сухожилия, кожа – все стягивалось, как будто невидимая рука сшивала его изнутри. Кровотечение прекратилось. Зуд сменился приятным теплом. Через минуту на месте глубокой рваной раны остался лишь розовый, свежий шрам, который быстро бледнел и становился почти невидимым.
Лиам замер, не веря своим глазам. Он ткнул пальцем в то место, где только что зияла рана. Кожа была целой, гладкой. Только легкая болезненность при нажатии напоминала о недавней травме.
Что...?
Он резко перевел взгляд на придавленную ногу. Боль там была еще сильна, но теперь к ней добавилось то же невыносимое жжение и зуд глубоко в кости и мышцах. Он почувствовал, как кость встает на место, как рваные ткани срастаются с невероятной скоростью. Давящий вес сиденья вдруг стал просто неудобным, а не сокрушающим. Он напряг мышцы ноги и... выдернул ее. Раздался скрежет металла, но боли не последовало. Только мгновенная волна облегчения и все тот же странный, стремительный процесс восстановления под кожей. Он смотрел, как синяки на его ноге рассасываются на глазах, как царапины исчезают без следа. Запах свежей крови вокруг него начал слабеть.
Он поднял дрожащую руку к лбу. Там, где была рана, осталась лишь запекшаяся кровь. Под пальцами он нащупал гладкую кожу. Ни шишки, ни вмятины. Ничего.
Лиам медленно сел. Он огляделся. Картина была адской. Развороченный салон, крики о помощи, плач, стоны умирающих. Дымка пыли висела в воздухе. Он видел Софию, зажатую под обломком, она слабо звала кого-то. Видел учительницу, лежащую без движения в проходе. Видел Эмили, чей хриплый стон уже затихал. Видел Марка с его сломанной шеей.
И в этот момент, среди вони крови, бензина и раздавленных жизней, по лицу Лиама не поползла улыбка. Первой его реакцией был шок. Глубокий, леденящий шок, смешанный с невероятным, почти религиозным изумлением. Что со мной? Что я такое? Он посмотрел на свои руки – целые, невредимые. Потом на Эмили, которая только что перестала дышать. Потом на Марка.
Его серо-голубые глаза, обычно скучающие, теперь были широко раскрыты, отражая хаос и... осознание.
Осознание того, что он жив. Не просто жив. Не тронут. Совершенно целый. В то время как мир вокруг него превратился в мясорубку.