Болотник рассмеялся своим сухим, трескучим смехом.
– Потому что Атлас, милок, никогда не опаздывает. Ни на секунду. Они… пунктуальны как сама смерть. А я… – он постучал пальцем по часам, – …люблю точность. Это красиво. Как твои новые шрамы будут красивы. До встречи, Финн. Или… как тебя там.
Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом. Замок щелкнул. Финн остался один. В полумраке. Под мерзкое, неумолимое кап… кап… кап… Его тело ныло от боли и странной, жужжащей слабости после инъекций. Шрамы на руке, на груди, на бедре зудяще стягивались. Но в его голове царил хаос. Обрывки кошмаров, наведенных препаратом. Липкий страх за других. Жгучее унижение от того, что его, «Проспекта», виртуоза предвидения, поймали и превратили в подопытную свинью. И главное – эти цифры, выжженные в сознании: 5:45:03.
Пять часов сорок пять минут три секунды.
Он начал отсчет. Сперва в уме. Потом – шепотом, срывающимся на хрип. Его сарказм, его острый ум, его последняя защита… они трещали по швам, как старый лед под тяжестью отчаяния. Время текло, отмеряемое каплями в ржавое ведро. Каждая капля – шаг к Атласу. К столу. К скальпелям. К бесконечным вопросам и "стимуляторам". Его предвидение рисовало только это: белые стены, яркий свет, иглы, и глаза… холодные, безразличные глаза ученых. И глаза Болотника, сверлящие его из темноты, полные липкого удовольствия от содеянного.
Кап… Пять часов сорок четыре минуты… сколько там секунд? Он уже сбился. КАК? ЗАЧЕМ? КОГДА? Вопросы сливались в один безумный, безответный вопль в его разбитом черепе. Рассудок, такой четкий и насмешливый раньше, начал мутнеть, тонуть в болоте боли, страха и ждущего за дверью неумолимого времени.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов