Картина в корне отличалась от их недавней стычки с полубожественным пернатым змеем. Там лес обрывался резко и пугающе внезапно, словно отрубленный ножом. Здесь же деревья отступали шаг за шагом, создавая стойкую иллюзию, будто они вот-вот благополучно выберутся из проклятой чащи.
— Стоит нам лишь пересечь эту прогалину, и мы упремся в самые границы тех развалин, — нарушил молчание Элджер.
Выдержав короткую паузу, моряк как бы невзначай добавил:
— Опираясь на мой скромный опыт, чем ближе мы подбираемся, тем гуще пахнет смертью. Все те следы тварей полубожественного калибра, что я выслеживал ранее, попадались аккурат в этих краях. Впрочем, есть одна до одури странная деталь: на самой кромке древних руин нет ни единой зацепки, вопящей о присутствии местной паранормальной фауны. А уж что там творится в самых недрах катакомб — одному богу известно.
«С высочайшей долей вероятности в самом сердце этих развалин угнездился куда более хтонический и смертоносный монстр. И этот периметр — его безраздельная вотчина, куда остальное зверье даже нос сунуть не смеет…» — беззвучно пробурчал про себя Клейн.
О том, какой запредельный уровень угрозы таит в себе эта вылазка, сыщик догадывался загодя. Впрочем, проведенное накануне над серой мглой прорицание выдало вполне утешительный вердикт: на пути их ждут ухабы и форс-мажоры, однако шансы благополучно унести ноги весьма высоки.
Дождавшись, пока «Повешенный» договорит, Клейн издал тихий смешок и произнес:
— Полагаю, вы и сами прекрасно понимаете, к какому выводу я склоняюсь.
Не став сотрясать воздух лишними словами, юноша уверенно шагнул в заросшую густым бурьяном, поредевшую часть леса.
Элджер в глухом молчании последовал за ним. Моряк всё больше убеждался, что его оценка Германа Воробья была выверена с пугающей точностью:
Дьявольская смесь ледяного расчета и первобытного безумия!
Отмахав еще с полсотни метров, напарники внезапно замерли: на самой кромке света, отбрасываемого керосиновой лампой, во мраке полыхнула пара бездонных, темно-синих глаз.
Это был восседающий на толстой ветке абсолютно черный павиан. Его густая шерсть вилась от природы, а из макушки одна за другой торчали чешуйки смоляных кристаллов. Беспорядочно громоздясь и устремляясь ввысь, эти наросты сплетались в гротескную, пугающую корону.
Едва узрев эту бестию, и Клейн, и Элджер синхронно ощутили дикий, непреодолимый порыв покорно склонить головы. Им казалось, будто поднять взор на это существо — вопиющая дерзость, ведь перед ними сидел истинный, первобытный владыка этого леса, их собственный, безраздельный господин.
«Владыка…» — Элджер, опираясь на разрывающую череп мигрень от перстня «Плети Разума», титаническим усилием воли вырвался из-под гнета этого морока. Моряк торопливо шагнул влево, намереваясь освободить линию огня и великодушно уступить эту диковинную тварь Герману Воробью.
Именно так они условились еще на берегу.
Вот только, вознамерившись сделать шаг в сторону, он почему-то поплелся прямо вперед. Более того, его ноги внезапно заплелись, он захромал, и ему до одури захотелось опереться на костыль.
Повинуясь чистым инстинктам, Элджер выхватил короткий клинок. Со свистом разрезая воздух, целая стая бритвенно-острых воздушных лезвий устремилась прямо к черному кучерявому павиану.
В эту самую долю секунды обезьяна оскалилась, расплывшись в издевательской, пугающей человеческой ухмылке.
Летящие в воздухе лезвия внезапно, напрочь попирая законы физики, сменили курс. Одно вильнуло влево, другое ушло вправо, третье взмыло ввысь, а четвертое рухнуло к земле — весь этот смертоносный залп виртуозно, до миллиметра обогнул ухмыляющуюся мишень.
Узрев подобную картину, Клейн благоразумно отбросил затею подобраться к твари обычным способом. Перчатка на его левой руке мгновенно налилась прозрачностью, и вслед за ней сам юноша бесследно растворился в воздухе.
Элджер тоже осадил свои рефлекторные порывы к атаке. В следующее мгновение моряк воочию узрел, как увенчанный шелковым полуцилиндром силуэт Германа Воробья резко соткался из пустоты прямо за спиной черного кучерявого павиана. Врагов разделяло от силы жалких пять метров.
В ту же долю секунды туша черного кучерявого павиана пугающе окоченела, словно бестия разом лишилась львиной доли контроля над собственным телом. Тварь с неимоверным трудом, судорожно вскинула когтистую лапу: то ли силясь выдрать собственные глаза, то ли отчаянно пытаясь исказить саму ткань реальности вокруг.