«Тогда они предстали передо мной в виде антропоморфных изваяний, лишенных столь первобытной, кричащей злобы. И те статуи символизировали… символизировали:»
«„Вечное Пылающее Солнце“, „Повелителя Бурь“ и „Бога Знаний и Мудрости“!»
Внезапно в памяти Клейна ослепительной вспышкой воскрес один-единственный титул. Имя, выжженное в его сознании в тот роковой миг, когда он имел неосторожность взглянуть прямо на «Вечное Пылающее Солнце»:
«Белоснежный Ангел»!
«Да быть того не может… Неужто „Вечное Пылающее Солнце“ в седую древность прислуживало Древнему богу Солнца в чине ангела? Помнится, малыш „Солнце“ как-то обмолвился о словах обезумевшего жреца из города Полудня. Тот бормотал свои покаяния и пророчества, и среди его бреда затесалась одна леденящая душу фраза: „Короли всё чаще тайно собираются в чертогах Сумерек“… Стало быть, „Вечное Пылающее Солнце“ изначально носило титул „Белоснежного Ангела“, являясь одним из Королей Ангелов? И Он тоже предал своего Создателя?»
«А затем эта троица — „Вечное Пылающее Солнце“, „Повелитель Бурь“, „Бог Знаний и Мудрости“ — вкупе с тем загадочным черным младенцем, чья истинная суть сокрыта во мраке, сорвала самый грандиозный, баснословный куш, разделив между собой и пожрав плоть Владыки Города Серебра… Каноничные писания всех великих Церквей в один голос твердят, что эти древнейшие божества зародились из духовной эссенции Первозданного Творца… Если взглянуть на эти догматы под другим углом, не кроется ли в них изящно завуалированный намек на ту самую первобытную, кровавую истину?»
«Если мои выкладки бьют в цель, то „Повелитель Бурь“ и „Бог Знаний и Мудрости“ тоже входили в свиту Создателя Города Серебра, будучи Королями Ангелов подле Древнего бога Солнца. И, весьма вероятно, в те времена Их величали „Ангелом Ветра“ и „Ангелом Мудрости“…»
«При таком раскладе весь пантеон из восьми Королей Ангелов складывается в безупречный пазл: Темный Ангел, Белоснежный Ангел, Ангел Ветра, Ангел Мудрости, Ангел Фантазий, Ангел Времени, Ангел Судьбы и Красный Ангел… Опираясь на откровения малыша „Солнца“ и известные мне судьбы этих небожителей, напрашивается жуткий вывод: за исключением божественных отпрысков, Амона и Адама, вся остальная когорта Королей Ангелов вонзила клинки в спину своему Создателю… Воистину, участь этого Древнего бога Солнца оказалась до одури трагичной… Впрочем, не стоит рубить сплеча. Эта фреска может оказаться искусной фальшивкой, богомерзким поклепом. Не будем списывать со счетов долю сомнений…»
«Интересно, чью же личину скрывает тот самый непроницаемо-черный младенец, восседающий прямо в истерзанном чреве Древнего бога Солнца… Нутром чую, что это „Истинный Творец“, шансы на это просто колоссальны…» — в мгновение ока Клейн выстроил в голове целую паутину ассоциаций. Чем глубже он погружался в препарирование этих пугающих тайн, тем сильнее его охватывало дикое, первобытное желание развернуться и дать деру, навсегда вычеркнув увиденное из памяти.
В эти минуты неконтролируемый, леденящий душу ужас сдавил его горло настолько, что юноше почудилось, будто сами «Вечное Пылающее Солнце», «Повелитель Бурь» и «Бог Знаний и Мудрости» прямо сейчас, с заоблачных высот астрального мира, устремили на него свои пронизывающие, полные безжалостного гнева взгляды.
«Кто же, во имя всех богов, оставил после себя это послание? Кто мог владеть столь чудовищными, запретными тайнами, при этом открыто встав на сторону Древнего бога Солнца? Уцелевшие ангелы и святые, сохранившие непоколебимую верность Владыке Города Серебра и не отрекшиеся от Него в час предательства?» — спину Клейна окатило ледяным потом, а тело предательски забила мелкая, неконтролируемая дрожь.
«Повешенный» Элджер, пусть и уступал мисс «Справедливости» в искусстве чтения чужих душ, всё же был матерым, прожженным Потусторонним. Находясь в столь враждебной среде, где бдительность приходилось держать натянутой как струна, он без труда подметил, что с Германом Воробьем творится нечто неладное.
— Что стряслось? — понизив голос до глухого шепота, осведомился моряк.
Клейн резко вынырнул из оцепенения. Заставив марионетку-«Мстительного духа» Сеньора отвести взор, он плавно указал пальцем на пустующую круглую проплешину в самом центре зала, лишенную каменных саркофагов:
— Взгляните сами, и вопросы отпадут.
«Если эта фреска вогнала в ступор даже отбитого наглухо Германа Воробья, не сорвусь ли я в бездну потери контроля от одного лишь взгляда? Впрочем, он ведь не пытается меня предостеречь, а напротив — призывает посмотреть. Стало быть, угроза для рассудка вполне терпимая. Хотя… нельзя сбрасывать со счетов вариант, что он уже окончательно спятил, а сейчас лишь виртуозно отыгрывает вменяемого человека…» — эти мысли молнией пронеслись в сознании Элджера. Взвесив риски, моряк всё же поудобнее перехватил керосиновую лампу и твердым, размеренным шагом направился к центру усыпальницы.