Панатия сбавила ход. Выудив из-за пазухи уродливую куколку размером с ладонь, она сноровисто измазала ее кровью и плотью, а волосы туго намотала на тонкую деревянную шею.
Сжимая в руке этот проклятый оберег, Демонесса наконец шагнула вглубь храма. Клейн незамедлительно заставил «Германа Воробья» перехватить контроль над её и своими «нитями духовного тела». Что же до нитей мистера А, то они почти безупречно сливались с аурой самой марионетки, избавляя от лишних хлопот.
«Хм, если подобный фокус по зубам мне, то с теми чудовищными талантами, что демонстрирует Заратул, Он мог бы играючи подсобить любому чужаку удержать свои нити под сводами церкви! А значит, стоило Ему лишь заманить сюда ту же самую Демонессу, как врата распахнулись бы давным-давно… С какой стати Он медлил? Неужто напрочь отрезан от внешнего мира, и вся Его сокрушительная мощь скована периметром того непроницаемо-черного алтаря? Стало быть, любой, кто не дотянул хотя бы до „Марионеточника“ на Пути „Провидца“, банально не в состоянии даже предстать перед Его ликом?» — опираясь на восприятие куклы, Клейн, сидя в укрытии, лихорадочно препарировал ситуацию.
А внутри церкви те трупы всё так же безвольно болтались в воздухе. Их головы поникли, глаза закатились, обнажив белки. Под порывами гуляющего сквозняка мертвецы мерно покачивались, исторгая всё тот же инфернальный бред: «Хорнакис… Флегрея…»
Узрев эту сцену, «Демонесса Отчаяния» Панатия заметно напряглась, её тело сковало легкое оцепенение. Впрочем, она молниеносно взяла себя в руки и бок о бок с «Германом Воробьем» зашагала вперед под слепыми, нависающими сверху взглядами висельников.
Вскоре их взорам предстали непроницаемо-черный алтарь и каменное изваяние потомка древнего бога.
Заратул, всё так же наглухо укрытый капюшоном, из-под которого торчала лишь густая белоснежная борода, безмятежно восседал чуть позади и по диагонали от статуи.
Лишь дождавшись, пока «Герман Воробей» вкупе с Панатией не приблизились вплотную, Он медленно вскинул голову и издал тихий, добродушный смешок:
— Превосходно. Потусторонним из Пути «Провидца» жизненно необходимо полагаться на собственный разум, а не рваться с горячей головой в каждую драку.
Казалось, старец загодя предвидел, что запасы бумажных двойников «Германа Воробья» будут безжалостно пущены по ветру. Протянув иссохшую, напоминающую узловатую ветвь руку, Он просто схватил пустоту и буквально выудил оттуда желтовато-бурый пергамент, пузырек чернил и перо, с чьего кончика уже срывались черные капли.
При виде подобного фокуса даже «Демонесса Отчаяния» Панатия не удержалась и слегка дернула бровью.
Заратул подхватил перо и с тихим шуршанием вывел на пергаменте россыпь букв и знаков, после чего свернул лист в свиток и протянул его «Герману Воробью»:
— Тот самый символ для открытия «врат», вкупе с вожделенным тобой рецептом эликсира «Мага причуд».
— Они продержатся от силы три четверти часа. Вынести их за пределы этого места не выйдет.
Клейн, благоразумно отвернувшись от «Демонессы Отчаяния», развернул пергамент. Его взор мгновенно выхватил и формулу зелья, и спасительный «ключ».
Внезапно его зрачки сузились, а взгляд намертво прикипел к бумаге.
Тот самый символ для открытия врат практически один в один совпадал с тем сложнейшим знаком, что тетрадь семьи Антигон некогда выжгла в его памяти через куклу несчастий! Всё тот же вертикальный глаз, виртуозно сплетенный из мириад таинственных орнаментов и сокрытых эмблем!
Вот только в мелких деталях крылся пугающий, дьявольский подвох: крошечный узор в виде полумесяца и изломанная линия поменялись местами!
Глава 842
За вратами
В это самое мгновение в голове Клейна ослепительной вспышкой пронеслась лишь одна-единственная мысль:
«Заратул и впрямь затеял какую-то коварную игру!»
Следом юношу захлестнула волна жгучего облегчения. Какое счастье, что он загодя выудил правильный символ для открытия «врат» из тетради семьи Антигон! Ныне, имея на руках этот железобетонный козырь, он ни на йоту не поддался панике.
Заратул позволил зажатым в пальцах перу и чернильнице бесследно раствориться в анналах истории. Медленно вскинув голову, старец мазнул взглядом по Герману Воробью и «Демонессе Отчаяния» Панатии, после чего со вздохом изрек: