Глухим, слегка надтреснутым баритоном он задал вопрос:
— Выходит, Ланевуса и впрямь прикончил именно он?
— Разумеется, — с абсолютным, ледяным равнодушием отозвался Клейн, хотя в глубине души его захлестнула волна щемящей тоски.
Леонард судорожно приоткрыл рот, отчаянно порываясь что-то добавить. Но слова так и застряли в горле, и он лишь плотно, до крови закусил губы.
Клейн, безупречно считав реакцию гостя и поняв, что наживка проглочена, виртуозно сменил русло беседы. Издав мягкий смешок, он произнес:
— Если вас тоже терзают подобные порывы, или же вы нуждаетесь в подмоге, вы вольны вознести мольбы, назвав Его сакральные титулы. Быть может, Он смилостивится и дарует вам Свой отклик.
«Его… Того самого сокрытого во мраке „Шута“?» Леонард счел эту тираду за банальную, въевшуюся в подкорку сектантскую пропаганду. Решив, что Дуэйн Дантес тупо пытается завербовать его в ряды своей тайной ложи, поэт не стал ломать голову и ответил глухим, непробиваемым молчанием.
Клейн тем временем с неизменной улыбкой забросил новый крючок:
— И еще кое-что. Будьте любезны, шепните Паллесу Сороастру пару слов: один из адептов нашей ложи воочию узрел «Богохульника» Амона прямо в «Земле, покинутой богами».
Этот лаконичный пассаж таил в себе поистине чудовищный, сокрушительный заряд откровений. Леонард опешил настолько, что на мгновение напрочь лишился способности соображать, а в его мозгу раскатистым эхом заметался вихрь лихорадочных мыслей:
«„Земля, покинутая богами“? Та самая твердыня, которую ортодоксальная семерка безуспешно ищет веками⁈ И в этой подпольной секте затесался кто-то, способный играючи проникать туда и возвращаться обратно⁈»
«„Богохульник“ Амон… Старик как-то обмолвился, что вынужден прятаться от некоего могущественного мастера высших эшелонов по фамилии Амон. Именно этот ублюдок нанес ему фатальные раны, загнав в угол и вынудив искать спасительное пристанище в моем теле…»
«А эти повадки, эти интонации Дуэйна Дантеса… Да он же вылитый бессмертный, реликтовый монстр прямиком из Четвертой Эпохи! Тварь, чей калибр ничуть не уступает мощи самого старика… Находясь с ним в одной комнате, я чувствую себя полным ничтожеством. Моя хваленая исключительность тает как снег, оставляя лишь жалкую беспомощность…»
Пропуская сквозь себя этот шквал откровений, Леонард с горем пополам вынырнул из оцепенения и выдавил:
— Я передам ему.
«Так-так. Стало быть, стоит Леонарду нырнуть в чужое сновидение, как этот „дедуля“ напрочь теряет контроль над его сенсорикой. Будь иначе, от одного лишь имени „Богохульника“ Амона старик бы уже взвился до потолка… Да и недавние откровения „Змея Судьбы“ Уилла Осептина били точно в цель: паразит почуял неладное и вмешался лишь в тот самый роковой миг, когда жизнь поэта повисла на волоске… Превосходно. Значит, этот симбиоз отнюдь не тотален…» — виртуозно препарируя эти скрытые зацепки, Клейн с улыбкой бросил:
— Можете быть свободны. И спите спокойно: Церковь Богини Вечной Ночи в мои планы не входит.
«Имею в виду свои грядущие цели, а вовсе не прошлые грешки…» — благоразумно добавил Клейн про себя.
Разжившись воистину колоссальным багажом разведданных, Леонард не рискнул больше испытывать судьбу. Торопливо поднявшись со стула, он отвесил короткий поклон.
А затем благополучно вырвался из цепких оков сновидения Дуэйна Дантеса.
…………
В неприметной комнатушке на улочке, пролегающей прямо позади собора Святого Самуила, Леонард вынырнул из небытия. В ту же секунду под сводами его разума гулким эхом раскатился слегка надтреснутый, старческий голос обитающего внутри «Паразита»:
— Что он поведал?
Поэт, тщательно взвешивая каждое слово, глухо отозвался:
— Он в открытую, без утайки признал, что состоит в той самой тайной ложе, бьющей поклоны «Шуту». И Клейн Моретти, скрывающийся под личиной Германа Воробья, — тоже из их числа.
— Ими всеми движет жажда мести. У каждого своя, личная вендетта.
Паллес Сороастр выдержал секундную, звенящую паузу:
— Он обмолвился, каким чудом Клейну Моретти удалось восстать из мертвых? Или как он провернул столь безупречную инсценировку собственной гибели?
Леонард лихорадочно прокрутил в памяти недавнюю беседу:
— Он списал всё на проклятие, дарованное тетрадью семьи Антигон.
«Проклятие…» Лишь сейчас до Леонарда дошел весь диковинный, режущий слух парадокс в формулировке Дуэйна Дантеса:
Мощь, способная вырвать покойника из лап смерти и вернуть к жизни, была окрещена самым настоящим проклятием!