Именно поэтому в дебрях мистики подобных существ нарекли:
Мифическими существами!
Впрочем, сейчас голова Колина Илиада не претерпела столь уж кардинальных, пугающих метаморфоз. Она лишь изрядно раздулась, а участок от лба до самой переносицы треснул, образовав зияющую непроглядным мраком щель, до боли напоминающую вертикальный глаз.
Покуда маг не перешагнул порог второй Последовательности, форма мифического существа полубога остается неполной!
А для мастеров подобных эшелонов высвобождение такого облика таило в себе как грандиозные преимущества, так и фатальные изъяны. С одной стороны, это даровало колоссальный, качественный скачок в боевой мощи и самом ранге. А с другой — шло в комплекте со свирепыми, разрывающими рассудок порывами безумия и жаждой потерять контроль. Подобный маневр был жесточайшим испытанием на прочность, обуздать которое под силу лишь обладателям воистину титанической, железной воли.
А посему подавляющее большинство святых решались на тотальное перевоплощение в неполную форму мифического существа лишь оказавшись припертыми к стенке, предпочитая в обыденных стычках трансформировать лишь отдельные участки тела. Для них подобный финт приравнивался к пляске на лезвии ножа — риск сорваться в бездну безумия был поистине запредельным, а потому требовал параноидальной, ювелирной осторожности.
Впрочем, помимо этого подавляющего большинства, существовали и две крайности. Одни — жалкая горстка тех, кто спускал с поводка свои низменные страсти и упивался пороком. Вторые — монолиты духа с несгибаемой волей и пугающе стойким рассудком. Первым достаточно было лишь принять свой мифический облик, чтобы моментально скатиться в потерю контроля, напрочь лишившись шанса вернуть себе человеческий вид. Вторые же могли преспокойно пускать эту форму в ход как вполне обыденный боевой козырь, играючи отражая натиск безумия. Разумеется, «вполне обыденный» отнюдь не означало «постоянный». Прибегать к этому фокусу слишком часто строго воспрещалось, ведь для тех, кто балансирует на самом краю Бездны, каждая подобная выходка лишь глубже вгоняла в их суть яд разложения. И одной лишь несокрушимой воли было недостаточно, чтобы наглухо отгородиться от этой скверны.
Среди Совета Шести Города Серебра Вождь Колин Илиад принадлежал именно к той редкой породе магов, что могли уверенно держать в узде форму мифического существа «Охотника на Демонов».
Сжимая в лапах пару прямых мечей, щедро смазанных совершенно разными мазями, исполин лишь тяжело шагнул правой ногой вперед. Земля под ним содрогнулась, а он сам хищной пружиной взмыл ввысь, в прыжке обрушиваясь на вершину жертвенника — прямо на покрытого густыми белыми перьями прежнего Вождя.
Из нутра и с самой поверхности его монументального, подобного гиганту тела мощным фонтаном брызнул ослепительный свет утренней зари. Это сияние безжалостно разорвало окружающий мрак, выжигая дотла гротескных, леденящих душу тварей, копошащихся в призрачной реке за его спиной.
Синхронно с этим Уэйт Хирмонт безостановочно, с натужным скрипом натягивал тетиву «Лука Драконоборца». Целый град ослепительных, режущих глаз серебристо-белых стрел-молний слился в единый, ревущий шквал, безжалостно устремившись в бывшего лидера, обратившегося в неописуемое чудовище.
Ловия, загодя изготовившись, плотно сомкнула веки. Пятиметровый призрачный рыцарь, закованный в серебряные латы, молниеносной тенью скользнул вперед. Волоча за собой исполинский иллюзорный клинок, фантом с сокрушительным грохотом впечатался прямо в основание алтаря. От этого удара пространство покрылось глубокими, зияющими проломами, из которых щедро заструился серебристый свет.
Вдобавок, сжавшаяся в плотный клубок тень у ног старейшины-«Пастыря» внезапно дрогнула и принялась хищно извиваться, словно обретя собственную, зловещую жизнь.
Она стремительно оторвалась от Ловии. Виртуозно скользя по самым глухим, неосвещенным участкам, где мрак отчаянно боролся со светом зари, эта мгла хищной змеей рванула к вершине жертвенника — прямо к отливающему свинцовой чернотой гробу.
Однако её мишенью, судя по всему, был вовсе не мутировавший прежний Вождь. Тень целилась в те самые призрачные, черные как смоль трубки, что намертво впивались в его плоть и тянулись куда-то в непостижимую, бездонную бесконечность!