Подобного финта Леонард предвидеть никак не мог. Однако, проварившись в котле «Красных перчаток» без малого год и пройдя через горнило множества паранормальных расследований, поэт не стал тратить ни секунды на праздные сомнения. Его взгляд молниеносно впился в застывшего в легком ступоре Инса Зангвилла.
Едва силуэт облаченного в черную сутану мужчины с одним тусклым, безжизненным глазом отпечатался на сетчатке, как лицо юноши болезненно исказилось, словно он сошелся в лобовой схватке со своими самыми жуткими, въевшимися в подкорку кошмарами.
Кошмарами о собственном бессилии, когда он рвал жилы, но так и не смог переломить ход боя. Кошмарами о том пробуждении, когда он воочию узрел бездыханные тела Капитана и Клейна.
Леонард плавным движением вскинул левую руку, прижав обтягивающую кисть перчатку из человеческой кожи к виску. Намертво стиснув в правой ладони амулет «Похитителя судеб», он глухим, ровным басом отчеканил:
— Судьба!
Под раскатистое эхо этого архаичного, сочащегося мистикой слова прямо перед перчаткой соткался иллюзорный фолиант. Воздух наполнился эфемерным, текучим напевом: «Я пришел, я увидел, я запечатлел».
Из недр книги с ревом вырвались ослепительные серебристо-белые молнии. Разряд за разрядом, они яростно обрушились вниз, в мгновение ока поглотив самого Леонарда в бушующем электрическом шторме.
«Шторм молний»!
Этот маневр до боли напоминал попытку приставить дуло револьвера к собственному виску и спустить курок.
Он хладнокровно шел на самоубийство, но при этом виртуозно пускал в ход «Похитителя судеб», намереваясь перебросить эту фатальную участь прямиком на Инса Зангвилла!
В его глазах это был самый гениальный, дышащий безумной отвагой способ сплавить воедино мощь талисмана и «Ползучего голода»!
Но едва мириады серебристых молний разорвали кромешный мрак, как Леонард Митчелл резко, словно от удара током, вынырнул из небытия. Юноша ошарашенно обнаружил, что всё так же стоит на месте: его левая рука даже не шелохнулась, а пальцы правой только-только сомкнулись на амулете.
Весь этот героический спектакль оказался лишь мо́роком, иллюзией сновидения!
А в бездонных, темно-синих, почти черных глазах Инса Зангвилла тем временем медленно, издевательски плескалась непроницаемая тьма. Его взгляд красноречиво вопил: «С какой стати ты вообще решил, что уже проснулся?»
По правде говоря, еще в тот самый миг, когда Сорена Айнхорна Медичи силком вырвали из его плоти, бывший архиепископ начал плести масштабную паутину грез, намереваясь затянуть туда всех недругов. Увы, тот самый щеголяющий тонким эстоком пират напрочь проигнорировал эту магию, играючи разорвав путы и вдребезги сокрушив иллюзию, не дав ей пустить корни.
Опираясь на воющую сиреной духовную интуицию и до смерти боясь угодить под перекрестный огонь двух сцепившихся неподалеку Королей Ангелов, Инс Зангвилл без малейших колебаний обрушил на округу новую волну летаргического сна, намертво спеленав сознания Дейли Симон и Леонарда Митчелла.
Не теряя ни секунды, он перехватил Перо Алсухода и лихорадочно застрочил прямо по рукаву собственной сутаны:
«Сегодня Инс Зангвилл пребывает в поистине превосходной форме, безупречно удерживая в узде свою мифическую форму. А посему он принимает железобетонное решение отбросить любые тормоза, пустить в ход весь свой арсенал и немедля унести отсюда ноги!»
Едва архаичное перо вывело последний штрих, как плоть Инса Зангвилла начала стремительно, гротескно меняться:
Его глаза в мгновение ока залила чернильная, бездонная тьма. Кожа вокруг глазниц пошла причудливой рябью, которая дюйм за дюймом сплеталась в изломанную, дышащую первобытной мистикой вязь символов.
Ткань на его боках и пояснице вздулась пузырями. Под сутаной с тошнотворным чавканьем забурлило кровавое месиво, из которого наружу хищно вырвались четыре лишенные кожи, густо оплетенные пульсирующими венами руки.
Эти уродливые конечности тут же густо поросли белоснежным пухом, источая вокруг себя удушливую, могильную мертвечину.
Вдобавок зубы бывшего архиепископа неестественно вытянулись, превратившись в острые как бритва клыки, на эмали которых проступили мириады крошечных, смазанных страдальческих лиц.
Не успел бы сторонний наблюдатель и глазом моргнуть, как этот «Ночной страж» грузно рухнул на четвереньки, переродившись в чудовищную, щеголяющую восемью «лапами» и белыми перьями химеру!