— Учитель! — воскликнул Леонардо, заметив меня, и поманил к себе. — Это один из тех манускриптов, которые вы послали Козимо?
— «Герметический свод»? — переспросил переписчик, худой человечек с тонкими губами, испачканными в чернилах руками и крупным горбатым носом. — Не думаю. Этот манускрипт попал к Медичи в шестьдесят первом году. А ваш учитель, больше похожий на кондотьера с большими мощными мускулами, — он закатил глаза (видимо, ему казалось забавным, что я могу быть учителем), — тогда был вашего возраста!
— Я старше, чем кажусь на вид, — ответил я.
— И более проницательны? — улыбнулся переписчик, взглянув на меня сверху вниз, что было мастерским трюком, поскольку он сидел, а я перед ним стоял.
— Насчет этого — не знаю, — нашелся я. — Но я достаточно проницателен, чтобы предположить в вас другие способности, синьор, помимо переписывания манускриптов. Говорят, что уже придуман новый способ печати с наборными литерами, так что скоро ваше ремесло станет ненужным.
— Мое ремесло никогда не станет ненужным, — резко возразил переписчик. — Этим грубым средством пользуются варвары в некоторых немецких городах. Настоящие коллекционеры вроде Медичи никогда не опустятся до того, чтобы держать в своем собрании печатные книги. А трактат, настолько ценный, как этот, — великий перевод Марсилио Фичино «О божественной мудрости» из драгоценного «Герметического свода», написанного Гермесом Трисмегистом, жрецом древнеегипетской религии, — никогда не предадут такому надругательству, как перепечатывание грубым машинным способом!
— Возможно, нет. Но печатные машины уже появились в Неаполе и Риме. Дойдут они и до Флоренции, это только вопрос времени. Печатные машины — полезная вещь, книги станут дешевле и доступнее. Думаю, это новшество приживется, — ответил я. — Вам стоит обучиться новому ремеслу, так, на всякий случай. Ну, например, пасти овец.
— В вас говорит низкий и пошлый ум, синьор, — прошипел писец.
Он прижал к груди свой пергамент, чернила и старый манускрипт и рванулся прочь с грозным пыхтением. Я занял освободившееся место и присел рядом с Леонардо.
— Что ж вы так бедного Армандо! — с упреком произнес Леонардо.
— Не люблю самовлюбленных писак.
— Впрочем, думаю, ты прав насчет печатных машин. Знаешь, когда я фантазирую, то мне кажется, что краем глаза заглядываю в будущее. Я видел, как мир переполнился обилием недорогих книг, и все читали, и это благодаря печатной машине.
— Интересный мир ты видишь!
— Как и ты. Я часто думаю о том видении, о котором ты рассказывал в день нашего знакомства. Но, кажется, что-то произошло? Лука, ты пришел мне что-то сообщить, и это не самые добрые вести? — вдруг спросил юноша, повернувшись ко мне лицом и подогнув под себя ноги.
На нем была желто-оранжево-розовая туника, которую он сам укоротил. Этот яркий наряд он наверняка упросил сшить Катарину, которая никогда ему ни в чем не отказывала. Еще на нем были рваные серые штаны с дырами. Я знал, что у него есть по крайней мере две пары приличных и целых штанов, потому что сам отвел ворчуна сера Пьеро к портному, где мы их и приобрели. Но Леонардо предпочел им это рваное старье. В одежде у него был своеобразный, ему одному свойственный вкус.
— Ты слишком проницателен, парень, — ответил я. — Ты читаешь меня, как манускрипты Армандо.
— Надеюсь, что все-таки лучше, — усмехнулся Леонардо. — Армандо переписывает манускрипты на латыни, а для меня нет ничего хуже, чем читать латынь! Мне все время кажется, что я уже когда-то знал ее, поэтому больше учить ее мне не нужно.
— Твой отец отдал тебя в ученики Вероккьо, — быстро сообщил я, потому что не хотел слишком долго откладывать.
— …Но тебя я вижу насквозь, — тихо сказал Леонардо своим мелодичным голосом, как будто я ничего и не произносил. — Иногда словно какой-то свет льется из людей, и я едва могу его разглядеть. Твой свет будто идет сквозь порванную местами вуаль. Сквозь нее проникают лучи, как бы против воли. Но там, где свет не виден, таится не пустота, там что-то есть. Там кроются тайны. Ты хранишь много тайн, Лука Бастардо. Тайные таланты, тайные страхи. И на тебе лежит рука судьбы.