Джеймс не сводил с меня глаз, часто дышал и вытёр большим пальцем дорожку слёз из моих глаз.
— Ты просто…
Он не успел договорить, как его прервал стук в дверь. Не успев подумать, а действуя на инстинктах, я залезла дальше под стол, а Джеймс придвинул своё кресло ближе, скрывая расстёгнутые штаны.
— Так и думала, что ты ещё здесь.
По голосу я узнала профессора Рочестер. Послышались быстрые шаги — она без разрешения вошла в кабинет и остановилась возле стола.
— Мне нужны твои материалы по курсу экокритики. Поставили семинар на следующей неделе, и, как всегда, я узнаю об этом последней… Что с тобой?
Я старалась не издавать ни звука и прикрывала рот ладонью, чтобы не было слышно моего частого дыхания. Я не видела лица Джеймса, но по звукам поняла, что он наливает воду в стакан и, сделав пару глотков, отвечает:
— Да что-то неважно себя чувствую.
— Оно и видно. Ты весь покраснел. У тебя наверняка жар. Отправляйся сейчас же домой.
— Ты права. Я пришлю тебе материалы на почту.
Рочестер поблагодарила и, слава богу, не задержалась. Как только за ней закрылась дверь кабинета, Джеймс выдохнул и заглянул под стол.
— Спасибо.
Я уже застегнула джинсы и недоумённо вскинула брови.
— За что? За минет?
— Ага.
На его лице расплылась улыбка довольного кота. Я легко ударила его по коленке, он засмеялся и помог мне встать. После чего застегнул брюки и собрал свои и мои вещи.
— Я отвезу тебя.
— Я доберусь сама.
Он помог мне надеть пальто, притянул за плечи и поцеловал волосы.
— Это был не вопрос.
Я скривилась от этого авторитарного тона. Хорошо, что он стоял за моей спиной и не видел моего лица. Каждый раз, когда он проявлял вот такие контролирующие замашки, я вспоминала Итана.
Ладно. Не сейчас.
Рождество через пару недель, и уже второй раз за последние дни выпал снег. Он пока таял через пару часов, но воздух всё равно был холодный. Вот и сейчас, когда мы выходили из университета, шёл мокрый снег, падая на землю тяжёлыми хлопьями и метя в глаза. При каждом дыхании изо рта вырывались облачка пара. Моя куртка была без капюшона, и волосы вокруг лица быстро намокли и прилипли к коже.
Ненавижу сырость.
Джеймс, заметив моё недовольство, снял шарф и накрыл мою голову. От этой заботы было одновременно приятно и тепло, а в то же время неудобно. Он остановился у пассажирской двери, но не спешил её открыть. Вместо этого распахнул пальто, притянул к себе, закрывая от снегопада, и взял мой подбородок, чтобы я посмотрела на него.
— Что за мысли крутятся в твоей голове?
Его голос звучал игриво, но за этим слышалось беспокойство. Я в сомнении отвела взгляд, и над ухом послышался разочарованный вздох.
— Ты же знаешь, что можешь поделиться со мной? Да, ты установила правила, что мы не интересуемся жизнями друг друга. Но если я хоть чем-то могу помочь, даже выслушав, я хочу это сделать. — От мольбы в голосе меня пробрало до мурашек, и я взглянула в его глаза, скрытые за бликами очков. — Пожалуйста.
Я глубоко вдохнула. Меня разрывало на части. Одна половина говорила, что нужно рассказать ему всё сейчас, но вторая, трусливая, боялась, что после всего, что я на него вывалю, не увижу его больше никогда. После того как я всё расскажу, он больше не будет смотреть на меня будто на какое-то сокровище, по ошибке попавшее ему в руки. Он будет брезгливо посматривать и бояться испачкать об меня свои руки. А когда узнает, что делал Итан, никогда больше не будет относиться ко мне уважительно. А зачем? Если я позволяла другому на протяжении последних двух лет не ставить меня ни во что. Если я это позволяла, значит, во мне нет никакой ценности. Он просто этого ещё не понял. Но когда я расскажу, у него пропадёт вся пелена с глаз.
Я обхватила его руку своей. В моих глазах стояли слёзы, и, когда он это заметил, его лоб прорезали морщины, передающие отчаяние.
— Лили… — его голос хрипел от невысказанных слов и эмоций.
Я снова скривилась. Меня разрушало, как он произносил это имя. Словно благословение или поклонение. И так и обстояло дело. Он видел совершенно другого человека. Не испорченную и сломанную меня, от которой остался красивый фасад. Но на деле — там заброшенный автолом.
Во рту разлилась горечь от невысказанных слов, которые уже давно жгли всё нутро. Хотелось кричать во всё горло. Но вместо этого я проглотила все слова и сказала так тихо, что не знала, слышно ли меня за шумом ветра:
— Я правда хочу рассказать тебе всё, но пока у меня нет духа сделать это.