Не давая благоразумию взять верх, собираю сумку, на всякий случай беру толстовку и выхожу.
— Мисс Уолш, поделитесь своим мнением, — произносит Эванс.
Семинар посвящен разбору творчества Хемингуэя. Группа в восторге, все делятся наблюдениями. По выражению лица профессора и блеску глаз под очками видно, что тема ему действительно интересна. Легко заметить, как его лицо озаряется улыбкой, когда студенты высказывают мысли, похожие на его собственные.
А я сижу и кусаю щеку изнутри, чтобы не сорваться и не разрушить общую атмосферу. Потому что... потому что это не мой автор. Совсем.
— Это не идеологическое противостояние, а борьба ни за что, — воодушевленно говорит Миа о "Фиесте". — Как цунами — катастрофа без логики и морали. Нечто, посланное за грехи.
Я согласна, но для меня это минус, а не плюс. Отвожу взгляд от профессора, чувствуя, что следующая очередь за мной, и делаю вид, что увлечена каракулями в тетради. Но это не помогает.
— Мисс Миллер?
— Ну вот, — бормочу. — Полностью согласна с Мией. Очень интересная точка зрения. Добавить нечего, — громче говорю, не поднимая глаз.
— Мисс Миллер, — голос профессора звучит ближе.
Поднимаю голову и вижу, как Эванс встает из-за стола, обходит его и облокачивается, скрестив длинные ноги в черных брюках. Рукава белой рубашки закатаны, обнажая мускулистые предплечья с проступающими венами. Этот вид пробуждает во мне голод.
Не понимаю, чего хочу больше: вгрызться зубами в сочный стейк или опуститься перед ним на колени.
Ого. А это откуда взялось?!
— Вы же читали хотя бы один роман Хемингуэя? Уверен, вам есть что сказать.
Купаюсь в серебре его глаз.
— Боюсь, мне они не нравятся по тем же причинам, по которым вы их любите, — отвечаю честно, не в силах лгать под этим взглядом.
— Расскажите, — просто говорит профессор, и в его глазах мелькает искра интереса, словно проблеск молнии.
— Как бы выразиться... он мне неинтересен. Я понимаю, зачем и как это сделано. Даже в "Фиесте" герои слишком типичны, а эти прямолинейные метафоры о том, что мужчина не может любить женщину, имея это позорное ранение... — по аудитории пробегает смешок, но лицо Эванса остается серьезным. — Для меня литература — нечто более тонкое, мистическое. Не сказанное в лоб, а заставляющее пробираться сквозь скрытые смыслы. Каждое слово должно иметь вес. А удовольствие — в распутывании этих замыслов.
Профессор долго смотрит на меня, потирая подбородок, затем наконец говорит:
— Вы считаете Хемингуэя переоцененным?
— Он важен для исторического контекста, но сегодня его произведения теряют актуальность.
— Это можно сказать о многих авторах. Тот же Стейнбек с "О мышах и людях" о временах Великой депрессии. Вы думаете, писатели значимы только в рамках своего времени? — профессор пристально смотрит на меня.
Он даже подается вперед, будто увлечен не меньше меня. Слышу одобрительное хмыканье Мии. Хороший вопрос. И его невозмутимость только подстегивает меня.
— Литература отражает свое время, но не обязана оставаться актуальной. Локации и обстоятельства меняются, но в великих произведениях всегда есть что-то вечное. Сегодня нам нужен более философский подход.
Эванс почесывает бровь и упирается руками в стол. Мой взгляд скользит по его кистям, сжимающим край стола. Ох, какие же это руки... Непроизвольно представляю, как они смотрелись бы на моем теле.
— Итак, вы за сложную, многослойную литературу? — подытоживает профессор. — Но не думаете, что при этом теряется что-то важное?
Я не успеваю ответить — он опрашивает остальных и задает огромное домашнее задание. Волосы на затылке встают дыбом при одном взгляде на список. Не представляю, как за это взяться. Уже вижу себя в библиотеке на ближайшие недели — начинает дергаться глаз. Надеюсь, когда перечитаю задание, оно окажется не таким страшным.
После семинара Миа быстро обнимает меня и убегает на репетицию. Недавно узнала, что она поет в группе. Когда эта девушка все успевает?
Не спеша собираю вещи и замечаю, что профессор все еще в аудитории. Проходя мимо, хочу пожелать хороших выходных, но наталкиваюсь на его взгляд, полный ненависти. От неожиданности чуть не спотыкаюсь.
В дверях бросаю последний взгляд на его лицо, ища объяснение. Но профессор уже опустил голову. Только напряженные скулы и мертвая хватка на портфеле выдают его состояние.
Выхожу с ощущением, будто последние пятнадцать минут прошли без моего участия. Как объяснить этот взгляд? Что его так взбесило?