Я заблудилась во вчерашних воспоминаниях. Эти руки и эти пальцы, которые были так глубоко во мне и доставляли такое наслаждение…
— Мисс Миллер?
Я встряхиваю короткими волосами и прочищаю горло. Профессор смотрит на меня с вопросительным видом, а все головы в аудитории повернуты ко мне.
— Эмм…
— Мне кажется, Гэтсби боялся не достичь, он боялся достичь и понять, что это не то, о чем он мечтал. Ну, как защитный механизм, — приходит на помощь Миа.
— Интересная мысль, мисс Уолш, — кивает он, не сводя с меня взгляда.
Его темный взгляд красноречиво говорит о том, что он знает, о чем я думала. Я украдкой смотрю на него и снова краснею от силы его взгляда, в котором сейчас явно сквозит выражение «Я вытрахаю из тебя все дерьмо позже». Я прикусываю губу.
— Соберись, женщина. И хватит раздевать профессора глазами, — тихо говорит Миа.
Мы захихикали. Профессор постучал пальцем по кафедре, мы с подругой зашикали друг на друга и спрятали головы.
Эванс возвращается к теме лекции и, как обычно после монолога об авторе и истории, начинает опрашивать студентов об их точке зрения на роман. Начинается жаркая дискуссия. Я перевожу взгляд с одного студента на другого.
— Ранее мы с вами обсуждали другого современника Фицджеральда – Хемингуэя. Как вы считаете, в чем отличие этих авторов? — Он обращается к аудитории.
— Их произведения – полные антиподы, — включается Миа. — Хемингуэй – это лаконичность, мужественность, фатализм. А Фицджеральд – про психологическую глубину, многослойность и поиск надежды.
Профессор кивает, согласный с этим утверждением.
— История до боли романтичная, — добавляет Миа.
Я вскидываю голову и в сомнении прикусываю внутреннюю сторону щеки. Профессор замечает мой скепсис и спрашивает:
— Не согласны, мисс Миллер?
— Нет, — я качаю головой. — Гэтсби и Дэйзи – не романтичные герои, а участники болезненной игры. Весь роман – реквием по здравому смыслу. Величайшая американская иллюзия об иллюзии.
Уголки губ профессора дрогнули в едва заметной улыбке. Он обошел кафедру и облокотился на нее спиной.
— Интересная трактовка.
— Но это ведь и романтично, нет? — поворачивается ко мне Миа. — Мечта, пусть и наивная. Как один человек может нацелить свою волю на сияющий, но недостижимый идеал.
— Но он не любил Дэйзи. Он любил образ, сшитый из его собственных амбиций и тоски по другому классу. И умер не за любовь, а из-за своего слепого фанатизма.
Профессор наклоняет голову, и в его глазах вспыхивает жадный огонек интереса, такой же, когда он видит меня голой, и воздух застревает у меня в груди.
— Фанатизм – крайняя форма веры, не так ли? — Он включается в наш спор. — Без него не было бы и великих свершений. Он превзошел себя ради этой мечты. Разве это не романтично?
— Это глупо, — твердо говорю я, и по залу прокатывается смешок. И губы профессора тоже растягивает улыбка. — Он построил замок на песке собственных фантазий и утонул в нем. В этом нет величия и романтики.
Эванс разворачивается и идет к столу, параллельно говоря:
— Как всегда, хорошая аргументация, мисс Миллер. Безжалостная и циничная.
Он оборачивается, и я смотрю ему прямо в глаза, молчаливо говоря: «И тебе это нравится». Профессор улыбается одними глазами и продолжает обсуждение, опрашивая других студентов. В конце занятия он раздает проверенный тест, который мы писали на прошлой неделе. Я округляю глаза, когда вижу на белом листе красную оценку «F» с комментарием «Зайдите в мой кабинет». Хмыкаю, не обнаружив ни одной ошибки. Чувствую на себе взгляд профессора, но не поднимаю головы.
Позже, после занятий, я захожу в его кабинет и закрываю дверь. Он отрывает голову от компьютера и откидывается на спинку кресла, довольно наблюдая, как я иду к нему, покачивая бедрами.
— Злоупотребляем служебным положением, профессор. Как нехорошо, — цокаю я и по-хозяйски сажусь на стол между его ног.
Он хмыкает, утыкается лицом мне в колени и нежно проводит руками по ногам. От этой ласки по телу пробегает дрожь, и я непроизвольно раздвигаю ноги шире.
— Я готов исправиться, — он поднимает на меня свои великолепные серые глаза, и от явного желания в них я чуть ли не пищу.
— Вам придётся делать это очень, очень долго, профессор, — обнимаю его за шею и притягиваю ближе.
Вместо ответа он целует меня — медленно, глубоко, словно у нас впереди целая вечность, которую можно потратить только на это. На одно-единственное, идеальное, наше мгновение.