Это было совершенно в стиле Успенского - обстоятельства не раз заставляли его быть уклончивым, и все-таки уклончивость была не в его характере - и в научной полемике и в личных отношениях он охотно шел на обострение.
- Сейчас легко рассуждать, - проворчал он. По его лицу мелькали красноватые отсветы, и оно казалось воспаленным. - Сегодня даже старик Антоневич знает цену Вдовину, а тогда...
- Ошибаешься, - сказал я. - Старик Антоневич - единственный, кто знал ему цену уже тогда.
- Не считая тебя, конечно?
- Нет. Я тоже не знал. Хотя должен был знать. Он вышел из моей лаборатории.
- Хорошо, что ты принимаешь на себя хоть часть вины. Утомительно жить среди людей, у которых на совести нет ни пылинки. Ты никогда не видел Вдовина с бородой?
- Нет, - сказал я, удивленный.
- А я видел. Он там, в заповеднике, отрастил окладистую бородищу, и она выдает его с головой. Купец! Настоящий такой волжский купчина из крепких мужичков, с европейской хваткой и азиатской хитрецой. Знаешь, - Паша захохотал, - если кое-кому из наших пририсовать настоящие бороды, на кого они стали бы похожи? Петр Петрович - на директора гимназии.
- На протоиерея.
- Верно! Именно на протоиерея. На архиерея не потянет? Нет, не потянет, какую бороду ни клей. Возглашать - это все, что он может. А Вдовин - дай ему настоящий подряд...
- Он его и получил.
- Что ты этим хочешь сказать? (Фраза, которую мы все говорим, когда прекрасно понимаем смысл сказанного.)
- Он был тебе нужен.
- Полезен.
- Вот этого я как раз и не понимаю.
- Чего тут не понимать? Я проводил определенную кампанию, обсуждать мы ее сейчас не будем, это увело бы нас слишком в сторону. В этой кампании Вдовин делал то, что, к слову сказать, ты делать не хотел и не умел, но что с моей точки зрения делать было необходимо. Жизнедеятельность любого организма обеспечивается деятельностью различных органов, выполняющих всякого рода функции... Наполеону и то приходилось пользоваться услугами Фуше.
- Почему "и то"? Для меня Наполеон немыслим без Фуше. Так же как Гитлер без Гиммлера, так же как...
- Ого! Я вижу, у тебя с императором старые счеты.
- Никаких. Просто я его терпеть не могу. И яснее чем когда-либо я понял это здесь, в этом городе, где все полно им, от Триумфальной арки до пепельницы на нашем столе.
- Любопытно. А я когда-то даже увлекался Наполеоном. Почитывал кое-что. За что ты его так не любишь?
- Коротко?
- Если сумеешь.
- Чтоб не искать новых слов - за бонапартизм.
Паша засмеялся.
- Это, пожалуй, уж слишком коротко. А если не шутя?
- Скажи, пожалуйста, - сказал я, - ты был на могиле Наполеона?
- У Инвалидов? Был, конечно.
- А на могиле Пастера?
- Нет, не был. Но завтра мы с тобой будем в Пастеровском институте и попросим, чтоб нас сводили в гробницу. Почему ты заговорил о Пастере?
- Потому что Пастер великий француз и один из величайших ученых мира. Ученый, чье значение с годами не отходит в область истории, а непрерывно возрастает. Пастер серией блестящих экспериментов доказал невозможность самозарождения живых существ, а что доказал Наполеон? Что уничтожение живых существ в огромных масштабах - дело не только возможное, но выгодное и почетное. Пастер, применив асептику, спас людей больше, чем погубил Наполеон, а погубил он много, мне говорил один социолог, что после наполеоновских войн французы стали в среднем на пять сантиметров ниже, еще бы - гвардия умирала, но не сдавалась. Пастер заслужил вечную благодарность человечества, победив микроб бешенства, а что осталось от побед Наполеона? Он выиграл несколько сражений, а все основные кампании проиграл: египетскую, испанскую, русскую, пытался взять реванш и кончил Ватерлоо. И какова историческая несправедливость! Храбреца Нея за то, что во время Ста дней он стал под знамена своего императора, расстреляли, а виновника всех бед, по теперешней терминологии военного преступника, человека, начавшего свою карьеру с расстрела революционного народа, с почетом препровождают на остров, чтоб он мог там писать мемуары, а когда он отдает концы, его прах переносят в центр Парижа, в дом, где когда-то доживали свой век семь тысяч инвалидов войны, а теперь разевают рты туристы со всего света. А на могилу воистину великого француза изредка заглядывают считанные люди, в путеводителе так и сказано: посещение музея и гробницы - по договоренности. О сподвижниках я уж не говорю. Есть уличка, которая носит имя доктора Ру, это все. Каждый из наполеоновских маршалов отхватил по бульвару длиной в километр, все без разбора - и честный Ланн, и ничтожный Мюрат. А кому не хватило бульваров, тем достались авеню. Я вчера обошел кругом площадь Звезды и нарочно посмотрел на таблички всех авеню, что сходятся к Арке. Кого там только нет! И верный Клебер, которого дорогой вождь оставил подыхать в Египте, и палач Коммуны Мак-Магон. Не хватает только Петена...
- Ну, ну, не бреши. Есть авеню Виктор Гюго.
- А кто этот Гюго, ты знаешь?
- Лешка, не задавайся. Кто такой Гюго, я знаю.
- Нет, не знаешь. Ты думаешь - писатель?
- А кто же?
- Генерал. - Мне удалось-таки ошеломить Успенского, и, каюсь, это доставило мне удовольствие. - Можешь мне поверить. Hugo-pere*. Я не сомневаюсь в военной доблести французов, но меня бесит, что народ, давший миру Декарта, Лавуазье, Паскаля, Ампера, так носится с этим корсиканским выродком и его шайкой. Наполеон везде - от Вандомской колонны до коньячных бутылок. А имя Пастера перестали писать даже на бутылках с пастеризованным молоком. Ну что ты ржешь? - заорал я, заметив, что Успенский трясется от беззвучного смеха.
______________
* Гюго-отец.
- Извини, - сказал Паша, все еще фыркая. - Сидеть на бульваре, среди кабаков и борделей и обсуждать мировые проблемы - на это, кажется, только русские способны...
Мне тоже стало смешно.
- А к маленькому капралу ты несправедлив, - сказал Паша уже серьезно. Ты знаешь, что Наполеон был членом Института? То есть по-нашему академиком?
- Подумаешь! Дай нашему Вдовину настоящую власть, через пять лет он будет академиком. Разница только в том, что Наполеон действительно имел данные, чтоб заниматься наукой. Ты знаешь, что сказал о нем Курье?
- Ну?
- "Он мог быть ученым, а стал императором. Какое падение!"
- Честное слово? - Успенский захохотал так громко и восторженно, что привычные ко всему французы за соседними столиками впервые обратили на нас внимание. И вдруг помрачнел. - Ладно. Давай пройдемся по бульварчику до Пигаль. Тебе это просто необходимо. А то спросят, был ли ты на Пигаль, - и будешь хлопать ушами.