Я чуть было не бухаю, что клятва уже нарушена, но вовремя захлопываю рот. Алешка все же настораживается:
- Кстати, ты его больше не видел?
Задача-двухходовка. Сказать, что не видел, - соврать. Что видел вызвать следующий вопрос. В шахматах это называется цугцванг. Все ходы вынужденные. Почему честность по отношению к одному так часто бывает связана с необходимостью солгать другому? Чтоб не отвечать, я спрашиваю:
- Илья старше ее лет на двенадцать?
- На пятнадцать. Ну и что ж? Успенский был старше Беты на восемнадцать. А Дуська моложе меня... Оставим эту тему. Я хочу, чтоб ты понял щекотливость моего положения. С одной стороны, я всячески заинтересован, чтоб принципал убрался отсюда, а с другой, я вовсе не хочу подкладывать вам свинью. Вы с Бетой умнее меня во сто раз и должны решать сами.
Морда у Алешки немножко смущенная. С моей точки зрения, зря. Стесняться надо лжи, а не правды. Правдив он несомненно.
- Ты доволен своей жизнью, Леша? - спрашиваю я.
- В общем, да. В Институте меня считали неудачником. По-моему, зря. Я прожил жизнь как хотел.
- Как мечтал?
- Эва куда хватил! Кто из первокурсников не мечтает быть новым Пастером? Нет, именно как хотел. В тех редких случаях, когда я стоял на развилке и мне предоставлялась возможность переводить стрелку самому, я делал это по своему глупому разумению и еще ни разу об этом не пожалел. Ну, а если ты спрашиваешь меня, не болит ли у меня некое малоисследованное скопление нейронов, по старинке именуемое душой, - то, безусловно, болит. За Илью, за тестя, за заповедный лес, да мало ли еще за что. Но это нормальное состояние для здорового человека, если у него, конечно, имеется эта самая душа. Если у человека ничего не болит, я начинаю подозревать, что он неизлечимо болен. Так что я человек почти счастливый, и если неудачник, то очень удачливый. Мне везет на катастрофы, но почему-то я всегда выхожу из них с незначительными повреждениями. Ей-ей, Лешка, нет худа без добра. К примеру, я потерпел фиаско у Милочки Федоровой, и это помешало мне стать самым незадачливым из институтских мужей. Я не защитил диссертации - и тем самым не умножил своей персоной унылое сообщество вечных кандидатов. А здесь мне все нравится, и климат, и публика, к тому же у меня есть свое маленькое хобби - увидишь... - Он хитро подмигивает и, положив мне на плечо свою увесистую лапу, уже серьезно спрашивает: - А ты счастлив, Леша?
- Не знаю, - говорю я. - Нашел время спрашивать.
- Почему?
- Хотя бы потому, что я не выспался.
- Тебе было неудобно спать? - Алешка искренне встревожен.
- Нет, у меня вообще бессонница. Ты смешно про себя сказал: удачливый неудачник. Боюсь, что я полная противоположность.
- В каком смысле?
- В прямом. Неудачливый удачник. Пойдем-ка, - говорю я, слезая со своей жердочки. Пока шутка не расшифрована, она остается шуткой. Алешка это тоже понимает, он смеется и не требует пояснений. Мы счищаем друг с друга приставшие к нам кусочки мха и двигаемся дальше.
- За этим шлагбаумом, - Алешка делает царственный жест, - начинаются мои владения.
XXII. Трактат о грибах
Еще сотня шагов, и мы выбираемся из чащи на освещенное солнцем пространство. Стоят вразброс почерневшие, изъязвленные дуплами и наростами ветераны. Тишина. Птицы не любят селиться на таких старых деревьях. Тропочка как-то сама растворилась под нашими подошвами, и мы шагаем через выпирающие из земли склеротические корни.
- Не слышу любезного моему слуху звука бензопилы, - бормочет Алешка. Неужели эти бездельники меня надули?
- Сегодня воскресенье, - напоминаю я.
- Они только по воскресеньям и бывают.
- Кто "они"?
- Увидишь. Отличнейшие мужики.
- У тебя все отличное...
- Плохого не держим. Глянь-ка на этот пенек. Сила?
Пенек похож одновременно на языческий жертвенник, трон и обелиск. Это цоколь гигантской дуплистой сосны. В сосну ударила молния, источенные стенки дупла не выдержали, и дерево разломилось почти у самой земли, обнаружив полость, в которой вполне мог поместиться взрослый медведь. Небесный огонь исчертил высокую спинку трона таинственными зигзагами, а дожди отлакировали до мебельного блеска. Самого дерева уже нет - распилили и вывезли, - но следы его падения еще видны на соседних деревьях - сломанные ветви, ободранная кора, потоки запекшейся смолы. Зрелище внушительное.
- Старик Перун еще не разучился метать свои стрелы, - говорит Алексей, довольный произведенным на меня впечатлением. - В августе у нас тут черт-те что творилось. Вакханалия!.. Гроза за грозой, и что ни гроза, то пожар, воинскую часть вызывали... Здесь сплошное старье. Попадаются такие любопытные коряги, что твой Коненков. Только чуть руку приложить... У Оли-маленькой это лихо получается, я тебе покажу.
- Я видел.
- Видел лешака? Грандиозно, а? Принципал поначалу ругался и требовал убрать. Но тут мы все - Илья, Галка, мы с Дусей - навалились и отстояли. Оно, конечно, поставить гипсовую деваху с веслом куда надежнее...
За разговором мы добираемся до лесосеки, где нас ждут отличнейшие мужики. Они сидят на чурбаках и курят. Один пожилой, с вытекшим глазом и редкой китайской бородкой, другой совсем молодой, похожий на отслужившего срок солдата. Они поднимаются навстречу нам. Ладони у обоих жесткие, заскорузлые, но пожатие осторожное. Старший рекомендуется: Федос Талызин; младший только ласково улыбается. Алексей возбужден и сияет:
- Это, Лешенька, величайшие в своем деле мастера. Хирурги и патологоанатомы лесных массивов. Вы зачем сюда пришли? - обрушивается он на величайших мастеров. - Курить или делом заниматься? Чего вы ждете?
- Тебя, - спокойно говорит Федос.
- Я ж вам, лодырям, все фундаментально объяснил... Неужто по второму разу надо?
- Ничего нам от тебя не надо. У нас это дерево решенное. А повалить его что - минутное дело.
- Смотрите, братцы, не повредите мне его...
- Алексей Маркелыч, кому ты говоришь? Положу как дите в колыбельку.
Разговор мне не очень понятен, но я помалкиваю. Прежде чем приступить к делу, Федос проверяет бензопилу. Затем обходит кругом приговоренное дерево и, прищурив свой единственный глаз, задумывается. В этот момент он действительно похож на хирурга, готовящегося сделать первый разрез. Кивок помощнику, и пила, урча, впивается в рыхлую древесину. Вскоре раздается легкий треск, пила меняет режим, отчего урчание становится тоном ниже, наконец совсем замолкает, дерево начинает валиться. И тут-то я впервые понимаю, что значит решить дерево: рассчитано абсолютно все - направление и скорость падения, амортизация удара, ствол ложится почти бесшумно, подрессоренный собственными ветвями, он застывает на уровне наших глаз, и я вижу на нем большой буро-красный нарост в форме гребня, похожий скорее на крупного океанского моллюска или ядовитый тропический цветок, чем на обычный древесный гриб.