- Это вы начальник госпиталя?
- Да, я.
- В первый раз вижу полевой госпиталь, где начальник спит среди бела дня.
- В таком случае, - сказал я, - вы вообще в первый раз видите полевой госпиталь. Разрешите мне пройти...
Но он загораживает дверь:
- Корпусной комиссар отдыхает.
- Насколько я понимаю, корпусной комиссар нуждается не в отдыхе, а в медицинской помощи.
- Насчет этого не беспокойтесь. Послан самолет за дивврачом, профессором... (Называется фамилия Великого Хирурга.)
Тут я совсем обозлился.
- Послушайте, вы, - сказал я, переходя на понятный охломону язык. Пока меня не сняли с должности, здесь выполняют только мои указания. А если вы будете мешать мне работать, я найду способ призвать вас к порядку.
В этот момент раздается голос - с хрипотцой, но приятный:
- Ты что там скандалишь, Виталий?
- Это не я скандалю, Василий Данилыч, - плаксивым голосом говорит охломон. - Это вот военврач...
- Ладно, пусти.
Вхожу. Первое, что вижу - висящий на спинке стула китель с генеральскими петлицами. А за кителем полулежит в подушках нестарый человек в трикотажной фуфайке, чем-то похожий на спортивного тренера. На лбу шишка, один глаз запух и не смотрит. А улыбка - ничего, симпатичная.
- Что с вами, товарищ корпусной комиссар?
- А вы кто?
- Я начальник госпиталя.
- А! Это тот, что днем спит?
- Так точно.
- Хм. А что вы по ночам делаете?
- Людей режу. Разрешите все-таки узнать, что с вами приключилось?
Он смеется - с оттенком смущения:
- Этого медицина еще не установила. Подозревают внутреннее кровоизлияние.
- Кто подозревает?
- Логвинов. Знаете?
- Еще бы не знать. Больно?
- Было больно. Пантопон кололи.
- Вот это зря. Смазывает картину...
Затем я выяснил все обстоятельства. Корпусной ехал на машине по обстреливаемой дороге. Снаряд разорвался в нескольких метрах, и машину занесло в кювет. Водитель и прочие сопровождающие лица отделались легкими ушибами, но у самого вскоре начались сильные боли.
- Логвинов послал самолет за Мстиславом Александровичем. Говорил я ему, чтоб не разводил паники. Что поделаешь - перестраховывается...
Логвинов - мое начальство, я его терпеть не могу, но из чувства профессиональной солидарности разговора о перестраховке не поддерживаю и, чтоб переменить тему, говорю:
- Давайте я вас все-таки пощупаю.
- Ох, и так уж намяли. Зачем вам?
- Чистая перестраховка. А то скажут потом: привезли больного, а начальник госпиталя его даже не посмотрел.
Генеральский живот мне понравился - мускулистый, без лишних отложений. Никаких признаков травмы, кровоизлиянию взяться неоткуда.
- А насчет аппендицита, - спрашиваю, - не было разговора?
- Не помню. Кажется, был. А что?
- А то, что у вас самый настоящий аппендицит. Ярко выраженный. И по-моему - на грани.
- Короче. Что вы предлагаете?
Я подумал и говорю:
- Поверьте, я полон почтения к Мстиславу Александровичу и, если б речь шла о сложной операции, почел бы за честь подавать ему инструменты. Но стандартные операции я делаю чаще и, смею думать, не хуже. Опять же возьмите в расчет: под Новый год дивврача могут не найти, а если мы с вами дотянем до прободения...
- Короче, - говорит мой будущий тесть. - К чему вы клоните?
- А вот к чему: если нет такого правила, что оперировать вас может только равный по званию, мы с вами сейчас немножко помоемся...
Тут охломон не выдержал и подал голос. Намекнул даже, что Катерина Флориановна будет недовольна. Но корпусной велел ему помолчать. Затем спросил, хмурясь:
- Ну, и как это у вас делается? Под общим или под местным?
- Под местным, конечно...
- Тогда при одном условии.
- Слушаю.
- Что вы побреетесь. А то вид у вас больно разбойничий.
Корпусной оказался с юмором - это мне совсем понравилось. Меньше чем через час девочки прикатили его ко мне в операционную, и я начал вводить ему новокаин по Вишневскому. В своем диагнозе я нисколько не сомневался, единственное, чего я не учел, было подлое поведение вражеской авиации. Такого налета не было с начала ноября. Когда потух свет, я не растерялся, подобные случаи у нас предусмотрены, но когда с потолка посыпалась штукатурка, я не на шутку струхнул. Прервать операцию я не мог, и швы пришлось накладывать под тентом, который держали над столом санитарки и прорвавшийся таки в операционную порученец. Корпусной вел себя прекрасно и даже пытался меня подбадривать, хотя вряд ли понимал, почему я нервничаю. А нервничал я потому, что при моих натянутых отношениях с Логвиновым не только прямая ошибка, но любое послеоперационное осложнение могло выйти мне боком, и я уже поругивал себя за авантюризм. Конечно, это было малодушием, и, когда все закончилось благополучно, я его уже стыдился. Генеральский отросток, сильно воспаленный и в самом деле грозивший перитонитом, я на всякий случай сунул в спирт - как отчетный документ.
Ночь оперированный провел спокойно. А на следующее утро к госпиталю подкатила легковая машина, Логвинов и еще какой-то чин не нашего ведомства осторожненько, под локоток извлекли из нее Великого Хирурга и мою будущую тещу. Одновременно открылась передняя дверца, и на крыльцо выпорхнула эффектная девица в ловко сшитой поддевочке из генеральского сукна, мерлушковой папахе и шевровых сапожках. Девица мне сразу же не понравилась и своим военизированным нарядом, и тем, как, не дожидаясь старших, она первой ворвалась в госпиталь.
Судьба моя решилась в течение получаса. Логвинова чуть не хватил инфаркт, и хорошо, что не хватил, потребовалась бы еще одна отдельная палата. Великий Хирург, осмотрев больного (то бишь раненого, больных мы не держим), объявил: операция произведена безупречно, а главное, чрезвычайно своевременно, и такие врачи, как я, делают честь возглавляемому доктором Логвиновым ведомству. На эту тему он распространялся с особым удовольствием, понимая, что его комплименты - нож острый для Логвинова, на которого сердился за бессмысленный вызов и испорченную новогоднюю встречу. Корпусной тоже расхваливал меня на все корки, ему нравилось, что он оперирован в солдатском госпитале рядовым врачом - это пахло фронтом и заставляло забывать о прозаическом отростке. Все остальное уже не имело значения. Логвинов, человек опытный, сразу смекнул: поскольку преступника из меня не получается, надо делать героя. К вечеру я был самым настоящим героем - все, что я говорил, было умно и все мои действия правильны.