Называется один известный мне больше по названию научно-популярный журнальчик, и я вспоминаю: незадолго до отпуска меня поймал пожилой, умученный жизнью человек, оказавшийся сотрудником этого самого журнала, и вымолил у меня входящую теперь в моду беседу-интервью по западному образцу о том о сем, как работаю, как провожу досуг, каковы мои вкусы, ну и прочее в таком же духе. Через день он принес мне вполне грамотную запись, я ее визировал и считал свои обязанности исчерпанными. Хочу сказать об этом, но не успеваю раскрыть рта.
- Я все знаю, - говорит девица. - Ваше интервью у нас всем очень понравилось. Пулевой материал. Но у нашего главного есть кое-какие замечания...
Гостья оглядывается, ища глазами хотя бы тумбочку, чтоб расстегнуть портфель. Глаза ее смеются, и в них я читаю: ну и воспитание! И я сдаюсь, провожаю ее в горницу и даже предлагаю снять плащ. Но она отказывается, небрежно швыряет свой портфельчик на разложенные на обеденном столе карточки и не торопясь оглядывается. Вид книжных корешков заставляет ее зябко передернуть плечиками (брр, неужели можно прочитать всю эту скучищу...), но ящики с картотекой вызывают у нее любопытство.
- Что это?
- Как видите, картотека.
- Зачем? - Она наугад выхватывает одну карточку.
- Буду вам весьма признателен, - говорю я девице не очень, впрочем, сурово, ее нахальство меня забавляет, - если вы поставите карточку на место.
Моя просьба выполняется неохотно и неточно.
- Не сердитесь. Для чего это вам? Секрет?
- Нисколько. Я заношу сюда все, что имеет отношение к занимающей меня проблеме.
- А именно?
- К проблеме старения.
- Так что я пока не рискую попасть в вашу коллекцию?
- Нет, почему же, - сухо говорю я, меня начинает раздражать ее дурацкое кокетство. - Процесс старения начинается гораздо раньше, чем это принято думать.
- Вы серьезно говорите? - У моей гостьи испуганный вид, она озирается в поисках зеркала, но зеркала нет. - Нет, скажите - вы шутите?
Как всегда, заслышав шум, подает голос Мамаду. Посетительница ахает и бежит в мою комнату. Я иду за ней. Откровенно говоря, мне хочется взять ее за руку и вывести обратно, но я сдерживаю себя. Взгляд у меня, вероятно, недружелюбный, но гостья его не замечает.
- Попугай! - говорит она радостно. - Вот здорово! Говорящий?
- К счастью, нет.
- Почему к счастью? Он злой?
- По-моему, нет, - я просовываю палец сквозь прутья клетки и почесываю Мамаду голову. Мамаду блаженно щурится. Девица немедленно сует свой палец вслед за моим и получает основательный удар клювом.
- Ай! - кричит она. - И вы еще говорите - не злой.
- Конечно, нет. Просто он не любит, когда с ним фамильярничают посторонние.
Гостья занята своим пальцем. Это не мешает ей внимательно осмотреть скромное убранство моей кельи: тахту, радиолу, письменный стол и немногие фотографии.
- Смотрите-ка, кровь! Вот теперь лечите меня, вы же доктор. У вас есть йод?
- Должен быть.
Пузырек с йодной настойкой я ищу сперва в ванной, а затем в кухне, это дает гостье повод следовать за мной по пятам и таким образом вчерне закончить осмотр моей квартиры. Остается неосмотренной только уборная, и меня сильно подмывает предложить ей заглянуть заодно и туда. Но я все еще держусь.
- А у вас чистенько, - замечает гостья, когда я, заклеив ранку кусочком пластыря, возвращаюсь с ней в горницу. - Кто за вами ухаживает?
- Добрый ангел.
- Вот как! А какого он пола, этот ангел?
- Ангельского.
- Смотрите, каков? - говорит девица кому-то третьему. - Колючий. Не дается в руки. Наверно, хотите походить на строгого профессора, а вы просто злой мальчик. Вам этого никто не говорил?
Я молчу. Она пожимает плечами:
- Странно. Никаких следов женщины. Неужели к вам никогда не приходят женщины?
- Нет, почему же. Очень часто.
- Очень часто? И что же вы с ними делаете?
- Убиваю. А затем заношу на карточку.
- Ну вот, вы опять не хотите говорить серьезно...
- Когда вы приступите к делу, по которому пришли, я буду говорить серьезно.
Догадавшись по моему тону, что все оттяжки исчерпаны, гостья присаживается к столу, открывает портфельчик, и я узнаю завизированные мной машинописные листочки. Прежде чем девица успевает их спрятать, я замечаю паутину карандашных пометок: кто-то правил, подчеркивал и ставил длинные удивленные вопросительные знаки. А наверху - намалеванный жирным фломастером заголовок "В борьбе со смертью".
- Это еще что такое?
- Вам не нравится заголовок?
- Я нахожу его идиотским.
- Почему?
- Потому что я не борюсь со смертью.
- А с чем же вы боретесь?
- Со старостью. Точнее - с преждевременной старостью. И не столько борюсь, сколько пытаюсь разобраться в ее причинах.
- Скромничаете. Вы что же, не хотели бы сделать людей бессмертными?
- Ни в малейшей степени. Бессмертие человечества в его непрерывном обновлении. Если б люди были бессмертны, это было бы трагедией.
- Для кого?
- Для всей планеты и для каждого человека в отдельности. Вспомните легенду об Агасфере - бессмертие было дано ему в наказание. Вы читали "Фауста"?
- Да, конечно, - говорит моя гостья с поспешностью, из которой я заключаю, что оперу она, вероятно, слышала.
- В таком случае вы, наверно, заметили: Фауст просил у черта не бессмертия, а молодости. И кроме того: вам не приходило в голову, что бессмертный человек тоже смертен?
- Ну знаете, это парадокс!
- Парадокс? А вы хорошо представляете, что значит это слово?
- Надеюсь.
- Судя по вашей осудительной интонации - не очень. Парадокс - истина. Не сразу распознаваемая. Истина, похожая на ложь. У парадокса есть могущественный антипод - софизм. Ложь, похожая на истину. Мы с легкостью проглатываем софизмы, но настораживаемся, почуяв запах парадокса. А парадокс самый безобидный: для того, чтоб быть по-настоящему бессмертным, человек должен обладать не существующей в природе механической прочностью, не гореть в огне, не тонуть в воде и не поддаваться жесткому радиоизлучению. Вам нажужжали в уши про американские секвойи, которые, видите ли, живут сотни лет, но при этом почему-то забывают, что секвойи также подвержены стихийным бедствиям, а главное, их так же можно спилить, как и любое другое дерево. Всякая смерть печальна, но когда умирает глубокий старик или старуха, мы говорим - они умерли естественной смертью, и это умеряет нашу печаль. Ужасно, когда умирает молодое существо, мы называем такую смерть преждевременной, трагической. Теперь представьте себе на минуту ужас гибели человека, теоретически бессмертного, ужас расставания с вечной жизнью... Моего воображения на это не хватает.