Бац! - и я выбит из седла. Не аргументацией, а осведомленностью. Кроме меня и Виктора, об этих опытах ни одна душа не знала. Неужели Виктор меня предал?
- Послушайте, - говорю я, жалко запинаясь. - Откуда вы это... (чуть не ляпаю "знаете") откуда вы это взяли?
- Много будете знать, скоро состаритесь. Факт?
Девица играет глазами, торжествует, а я окончательно теряю самообладание.
- Знаете что, милостивая государыня, - говорю я. - Мы с вами отклонились от цели вашего прихода. Напоминаю: ваше время истекло.
Девица бросает на меня жесткий взгляд. По всей видимости, она привыкла, чтоб ее общества добивались.
- Выгоняете?
- Нет. Напоминаю.
- Ну хорошо, - сухо говорит девица. - Что же будем делать?
- У меня есть компромиссное предложение. Там, где мои ответы вас не устраивают, - снимите вопросы. Будем считать, что мне их не задавали.
- Жалко.
- Мне тоже.
- Ладно, будь по-вашему. - Она вынимает из портфельчика бледные типографские полосы.
- Подпишите.
- Я уже подписывал.
- Это гранки. Такой порядок.
- Можно просмотреть?
- Пожалуйста. Если вы не спешите...
- Мы, живорезы, приучены читать все, что подписываем.
Читаю я быстро, но ничего не пропускаю. Девица это понимает и начинает нервничать.
- Все как у вас...
Нет, совсем не как у меня. Ответы, вызвавшие сомнения редактора, умело выхолощены, и я вымарываю их целиком вместе с вопросами. Но редакторский карандаш прошелся везде, что-то чуточку смягчено, что-то подправлено, а главное - повсюду расставлены ненавистные мне игривые многоточия и кавычки. Впечатление такое, будто, отвечая на вопросы, я все время подмигивал.
- Хотелось сохранить разговорную интонацию, - разъясняет девица, видя, что я хмурюсь. - Чтоб не было готовых формулировок, а было видно, как мысль рождается в процессе беседы. Понимаете?
- Если б во время разговора с вашим сотрудником у меня родилась хоть одна новая мысль, будьте покойны, я бы ее не высказал. У меня не так часто появляются новые мысли.
- Ой, какой вы, ей-богу! Ну ладно, будьте паинькой, подписывайте скорее, и у нас останется минутка поговорить про что-нибудь более интересное.
- Нет, милая барышня, этого я не подпишу.
- Почему? - Взгляд из завлекающего становится жестким.
- Это не то, что я говорил.
- А кто же это все говорил? Честное слово, вы придираетесь. Кое-что пришлось подредактировать. Редактировали же и Чехова и Толстого...
Мне сразу становится скучно.
- Милая барышня, - говорю я. - Давайте договоримся о том, что такое интервью. Интервью - так мне до сих пор казалось - редакция берет в тех случаях, когда ей хочется узнать личное мнение специалиста, выраженное притом в присущей ему индивидуальной форме. Если мои взгляды и форма, в которой я их привык выражать, редакцию не устраивают, а она хочет найти в интервью отражение своих собственных взглядов, ей следует отказаться от этого жанра или обратиться к кому-нибудь другому.
- Какой же выход? - Вид у нее такой, будто виноват во всем я, а ей по доброте душевной приходится все это расхлебывать.
- Выход самый простой. Напечатать как было раньше.
- Это невозможно. Я поклялась главному, что уговорю вас, в хорошенькое положение вы меня ставите. Да и поздно, полоса уже сверстана. Ну почему вы такой, прямо не знаю... Я не вписала вам ни единого слова.
- Вписали.
- Где? Покажите.
- У вас есть мой оригинал?
- Нет, конечно.
Чистейшее вранье, я его видел.
- Хорошо, обойдемся. - Я проглядываю гранки и почти в самом конце среди традиционных вопросов о моих вкусах и пристрастиях нахожу вопрос: "Ваши любимые композиторы". Прекрасно помню свой ответ: Бах, Франк, Мусоргский, Скрябин. Франк куда-то исчез, а на его месте таинственно возник Петр Ильич Чайковский.
- Куда девался Франк?
- Кто такой Франк?
- Вот это мило! Цезарь Франк.
- Цезарь?
- Или Сесар по новой транскрипции. Бельгийский композитор и органист.
- Хм. Вы его так любите?
- Очень.
- Ну хорошо. Я позвоню, чтоб вставили.
- А откуда взялся Чайковский?
- Вы что же, не признаете Чайковского?
- Люблю Пятую и Шестую. Романсов терпеть не могу. Во всяком случае, он не мой любимый композитор.
- Странно. Чайковского все любят.
- Послушайте. - Я опять начинаю глупо горячиться. - Неужели я должен вам объяснять, что любовь неподвластна авторитетам? Вы преклоняетесь перед корифеями науки, уважаете своего главного редактора, а любите Васю или Петю, и никто не вправе требовать у вас отчета за что и почему.
- Это другое.
- Ничуть не другое. Вы любите Чайковского, а Шаляпин не любил и почти никогда не пел. Он любил Мусоргского. Горький не любил Достоевского. А я люблю. Толстой не любил Шекспира...
- И вы тоже?
- Гамлетом восхищаюсь, а Отелло не выношу. Типичный ренегат. Вспомните, чем он хвастается... Вы скажете: Отелло - человек своей эпохи, и будете правы. Но от этого он не становится мне милее.
- Пушкин сказал: Отелло не ревнив, он...
- Доверчив, знаю. Вот и доверял бы Дездемоне. Почему-то все видят вину Отелло только в недостатке прямых улик. Согреши Дездемона на самом деле - и никто из моих цивилизованных современников уже не сомневается в праве хватать ее за глотку. Мне противен Арбенин, и я не понимаю, как можно воспевать Стеньку Разина не за его действительные подвиги, а за то, что он утопил женщину, пусть даже классово чуждую, но только что дарившую ему радость, женщину, с которой он был близок... И утопил-то не в гневе, даже не из ревности, а испугавшись за свой авторитет. Эту песню я не люблю, а вот есть такая песня "Прощай, радость, жизнь моя" - ее я могу слушать без конца, хотя не берусь объяснить вам, в чем ее магия. Разве это можно и, главное, разве это нужно объяснять? Я не люблю "Гаргантюа", а "Уленшпигеля" и "Дон Кихота" перечитывал по многу раз. Зевал, читая Тургенева, а к сорока годам полюбил. Я ведь не преподаю в средней школе я никому не навязываю свои вкусы. Ну зачем вам надо, чтоб я любил Чайковского?
- Я вам открою секрет. В будущем году в Москве открывается всемирный конкурс.
- Ну?
- Имени Чайковского.
- Ну?
- Не понимаете? Получается очень в жилу.
Надо бы смеяться, но я отчего-то вспыхиваю.
- Слушайте, - говорю я. - Покончим дело миром. Выяснилось, что эта злосчастная беседа вам совершенно не нужна.
- То есть как это...
- Не нужна. Вас не интересует, что я на самом деле думаю. Вам нужно, чтоб было "в жилу". А мне неинтересно скреплять своей подписью домыслы вашего редактора. Разойдемся. Я сейчас ему напишу...
- Вы с ума сошли! Да он мне голову оторвет.