бе, решил бросить все силы на зятя. И не просчитался. Дмитрий, учась в ординатуре, написал кандидатскую, а позже и докторскую, и, начал успешно работать в отделении.В кругах единомышленников он нашёл надёжных друзей – Северова и Золотого. Трудолюбивых, с трепетом относящихся к своему делу. Все трое устроились работать в одно отделение. Дружба продолжалась несколько лет. В хорошие времена Дмитрий Викторович нередко бывал у Золотого и держал Иветту на коленях, пока друзья беседовали. Она подрастала на его глазах. Поэтому после трагических обстоятельств, при которых погибли товарищи, профессор и его жена недолго раздумывая, взяли девочку к себе. О чем ни дня не жалели. Иветта очень любила Аносовых и называла их "мама" и "папа".У Дмитрия Викторовича был уют в доме и положение на работе. У него было все, чего он мог желать для удовлетворения своего лёгкого тщеславия. В начале знакомства с Елизаветой, он не испытывал к невесте горячих чувств, лишь симпатию. Им двигало желание лучше устроиться в кругах врачей психиатров. С годами Елизавета раздобрела, и разница в возрасте стала видна отчётливо. Однако Елизавета была прекрасной хозяйкой и внимательной женой. И чувство тихой уютной любви, возникающее с годами у некоторых супругов, стало для него более ценным подарком судьбы, чем страсть, которую он мог испытать в юности, женись он на другой.Впрочем, мы немного отвлеклись. Дом Аносовых был красиво со вкусом обставлен. Зал являлся особой гордостью Елизаветы. Стены были оклеены красными обоями с витиеватыми узорами, поверх которых красовались изысканные натюрморты. Всё это придавало комнате музейный вид, впрочем, не слишком вычурный.Картины, украшавшие дом Аносовых, были выбраны Елизаветой. Всё, кроме одной. На стене длинной прихожей висела репродукция художника Тони Робер–Флёри «Доктор Филипп Пинель освобождает от оков психически больных в больнице Сальпетриер в 1795 году». Название говорило само за себя. Французский психиатр снимает с людей цепи, на которых их держали, словно диких зверей.Елизавета часто ворчала, что картине не место в их доме. Она сетовала на то, что вид умалишённой девушки в белом одеянии, вероятно не раз подвергавшейся истязаниям в больнице Сальпетриер, не на шутку пугает её. Но профессор был не преклонен. Картина останется на своём месте. Ведь она символизирует начало гуманного отношения к психически больным, заложенного Филиппом Пинелем. Елизавета видела, что бросая взгляд на репродукцию, профессор будто любовался девушкой, и это приводило хозяйку дома в бешенство. Она кричала, что выбросит её в мусорное ведро. Впрочем, скоро успокаивалась и картина как прежде оставалась на стене.В день своего рождения профессор любил готовить сам. Он неизменно проводил на кухне добрую половину утра. И в этот раз он остался верен традиции: с вечера заботливо замариновал утку, смешав мед, горчицу, чеснок, перец и соль. И сейчас, достав птицу из холодильника, глубоко вздохнул носом, чувствуя аромат маринада. Включив духовку, он принялся фаршировать утку половинками яблок.Профессор был сосредоточен и задумчив. Голова его, в силу профессии, всегда была занята раздумьями. Но одно занимало его важнее, чем, что бы то ни было. Мысль эта вечно не давала покоя. Где то на задворках сознания она неизменно следовала за ним. И теперь, с приездом Валерия, стала ярче и мучительнее. Он таился от всех, кто будет присутствовать сегодня за праздничным столом. И тайна эта была чудовищна.Именно о ней думал профессор, готовя обед.Пока профессор фаршировал утку и зашивал толстой иглой отверстие, духовка нагрелась до нужной температуры, он поместил птицу в рукаве на противень и отправил запекаться. Елизавета суетилась рядом. У нее уже были готовы несколько салатов, рулетки из баклажанов, фаршированные блинчики, рыба в кляре. В холодильнике красовался испечённый хозяйкой медовый торт, и охлаждалось вино. Оставалась лишь сервировка стола, рыбная и мясная нарезки.Через пару часов раздался первый звонок в дверь. Елизавета убежала открывать, и через минуту на пороге кухни появился Валерий. Он приветливо помахал профессору пакетом с двумя бутылками шести летней «Лезгинки». Дмитрий Викторович обнял гостя, а потом принял у него пакет и достал коньяк.– С той самой поездки на Кавказ?– Я же обещал! – рассмеялся Валера.Профессор поставил коньяк на стол и начал оживленно беседовать с гостем. Они вспоминали старые встречи и смешные истории из детства Валеры.Продолжая беседовать, профессор достал утку из духовки и ножницами срезал верх рукава для запекания. Ложкой полил утку вытопившимся жиром и снова возвратил в духовку.– Вот, теперь птичка красиво подрумянится.Через полчаса пришла Иветта. На ней было элегантное изумрудного цвета коктейльное платье. Следом приехал старший брат профессора с женой. На чете старших Аносовых хорошо сидели элегантные костюмы. И на статном Борисе и на худощавой от природы Нелли, которая была младше мужа на шесть лет. Старший брат Дмитрия был очень похож на него, отличаясь лишь тем, что его волосы уже полностью посеребрила седина.Почти тотчас за семьёй брата пришли коллеги по работе: Олег Валентинович в белом кашемировом джемпере под ручку с Антониной Михайловной в серебристом платье.За обеденным столом было весело и шумно. Гости делились друг с другом новостями и эмоциями. Завсегдатаи этого праздника общались без лишнего официоза. Лишь Иветта продолжала держать дистанцию в разговоре с Валерой. Хозяйка подала утку и гости стали восхищаться великолепным внешним видом яства и его чудесным ароматом. Профессор разрезал утку на кусочки и после первого поздравительного тоста, сказанного женой, все принялись наслаждаться вкусом птицы.– Изумительно! Ничего вкуснее я не ела, – принялась расхваливать Нелли.– Совсем захвалишь меня! – ответил хозяин, гордясь собой. – Нелли, Борис, как вы отдохнули в Питере?– О, прекрасно! На этот раз Нелли таскала меня на выставку Сальвадора Дали.– И понравилось? – спросила Елизавета.– Я в восторге! – защебетала Нелли.– А мне творчество Дали мне совсем не по душе. Не поклонница я сюрреализма. Мне подавай натурализм. Во-первых, не стоит таким художникам трогать религиозные темы. Они должны изображаться так, как рисовали художники эпохи Возрождения. Во-вторых вообще его картины не вызывают приятных эмоций. Это лицо без туловища, держащееся на подпорках! А рука, сжимающая грудь! Его картины какие-то мерзкие, что ли. И над смыслом их думать не хочется. Уж извини, Нелли, говорю как есть.– У каждого свои вкусы, – ничуть не обиделась она. – Тем более, подобные картины, конечно же, не повесишь в доме. Их интересно разгадывать в музее.– Ну, сюрреализм сюрреализму рознь. – Сказала Антонина. – Например, на картины Майкла Шеваля смотреть одно удовольствие. Мне ещё нравится Ван Гог. Его "Звёздная ночь" просто завораживает!– Кстати, у Ван Гога был маниакально-депрессивный психоз, – вставил Олег Валентинович.– Олег, почему ты так уверен? – Поинтересовалась Антонина. – На этот счёт есть разные мнения.– Тонечка, известно, что эпизоды, когда он с радостью и упоением писал картины, сменялись депрессиями. Причём депрессиями настолько жуткими, что у него была тяга к членовредительству. Чем не МДП?– У него была болезнь Меньера. – возразил Борис. – Я в этом уверен! Его доводил до исступления невыносимый звон в ухе. Художнику необходимо было серьёзное медикаментозное, а возможно и хирургическое. А не гидротерапия в психушке! – и довольный своими умозаключениями, Борис отправил кусок утки в рот.– Согласен, – поддержал Валерий. – Думаю, он отрезал себе ухо не из-за тяги к членовредительству, вызванной психическим заболеванием. Нет. Он сделал это из-за мучивших его головных болей и головокружений. Пытался избавиться от этих симптомов.– Странный способ, – изумилась Нелли.– Какой уж есть. Возможно, другого выхода он не видел.– Значит, ему вряд ли могли помочь – большей части нужных препаратов тогда ещё не существовало, – заключила Антонина.– Ну почему ваши разговоры за столом неизменно сводятся к работе, – шутливо запротестовала Елизавета. – Даже разговор об искусстве сводите к психиатрии.– Но ведь наша работа – это неотъемлемая часть нашей жизни, – столь же шутливо начал защищаться брат.– Мне хватает этой дамочки в белом, которую я терплю в своём доме уже не первый год.– Ты имеешь ввиду картину в прихожей? – осведомилась Нелли.– Именно её. Мой муж, как завороженный смотрит на неё.– Ты преувеличиваешь! – начал было возражать профессор.– Не капли! – отрезала Елизавета. – Только представьте, – обратилась она к гостям, – В жизни его не ревновала ни к одной женщине. А к этой нарисованной ревную!– Она тебе не конкурентка, – рассмеялся Борис. – Такой чудесной хозяйкой ей не быть никогда! – он достал сигарету и закурил.Иветте никогда не нравилась привычка Бориса курить в доме, и Валера быстро уловил возникшее на её лице раздражение.– Может, выйдем подышать свежим воздухом? – шепнул он.Гости продолжали беседовать и никто не воспротивился их уходу из–за стола.Валера помог Иветте надеть пальто, потом накинул свою куртку и они вышли во двор.– Обожаю дядю Бориса, но никогда не нравилась эта привычка курить в доме, когда выпьет. Почему только отец разрешает ему!? – Она поспешила объяснить свое настроение. Впрочем, выйдя на улицу и глотнув свежего воздуха мг