Фух... Хорошо. Вопрос моей нормальности ещё никогда до этого не стоял так остро. Я был не в себе. Это видела мать, это заметили бы другие люди из окружения, если бы у меня было окружение. По настоянию матери из дома я выходить перестал. Было крайне неловко, что меня, вполне адекватного человека, который не угрожает ни себе, ни другим людям, держат в заперти. Я знал, для чего это сделано, но было стыдно признаться самому себе, что я имею проблемы. Ты ведь знаешь, Митч, все эти стадии. Я застрял где-то на отрицании. И никакого движения даже не задумывалось.
Я вновь погрузился в кошмары, которые вполне явственно намекали на то, что предыдущая попытка уничтожить болезненные воспоминания с треском провалилась. Для меня это было лишь лёгкое забытье, которого я достиг путём вбивания железных гвоздей себе в голову. Примерно такая суть. Я забыл о них лишь потому, что нанёс себе сознательную травму, грубо говоря залез в собственный сон, чтобы повредить рассудок. И как только моё психическое состояние пришло в шаткую норму, то и воспоминания окрепли. Они всегда были со мной, только я об этом не знал.
Мать чуть ли не целыми днями находилась рядом со мной, потому как я мог кричать во сне, дёргаться, падать с кровати, подрываться на месте. Мог провалиться в сон за обеденным столом и удариться головой, потому как приступы нарколепсии изменились в соответствующую сторону. Буквально по щелчку пальцев моё сознание отключалось, а тело безвольным мешком падало с кровати или стула, а иногда и вовсе приступ заставал меня в туалете или ванной. Все мои естественные потребности, будь то умывание, туалет, приёмы пищи, стали настолько быстрыми и поспешными, что я уже успел позабыть, когда принимал ванну или обедал без участия матери. Таблетки по-прежнему спасали меня лишь от частых ночных пробуждений, позволяя хотя бы ночью дать собственному телу отдых. Несколько раз меня осматривали доктора и каждый раз мать просто отказывалась от госпитализации, но просила посоветовать лекарства, которые могли бы облегчить мои страдания. И каждый раз находился человек, который помогал. И каждый раз мать неизвестными и, как мне кажется, не совсем легальным путями доставала эти лекарства. И каждый раз они не помогали, ведь как я уже сказал ранее, причину моих недугов нельзя просто взять и устранить. А я не мог ей об этом сказать.
Да, я боялся за себя. А как иначе? Как поступил бы ты, Митч? Сразу после первого живого сна побежал бы к психологу? Нет. Ты бы чувствовал ответственность. Ты бы чувствовал ситуацию так, будто только ты способен помочь кому-то. Это почти дар, Митч! Нас таких считанное количество, и мы отмираем как почки у спиленной ветки! Закрыть меня в психушку? В момент, когда я наконец научился справляться с самым страшным существом снов? Нет. Ни за что.
– Знаешь, чем примечателен твой случай? Уверенностью. Святой уверенностью в своих словах.
– О чём вы?
Митч достал несколько фотографий из кармана. На них были изображены люди, которых кто-то просто сфотографировал на улицах нашего города.
– Узнаёшь?
– Джим Уилсон, а это Кони Брэгдейл. – сказал я посмотрев на фотографию парочки, что сидела на лавке в парке. – Это Ларс Френен. А вот этот здоровяк, если не ошибаюсь, Колинз Смит. Откуда у вас эти фотографии?
– Узнаешь чуть позже. А пока вернёмся к твоей истории. Ты остановился на том, что перестал выходить из дома и боялся попасть в лечебницу. К чему это привело?
Ага. Да. Именно к тому, что мне приходиться напоминать об этом промежутке истории. Удивительным образом складывается моя память – я могу раз за разом прокручивать в голове предысторию и основные действия, но стоит плёнке моих воспоминаний подойти к отметке “развязка", как тут же плёнку зажевывает и до очередного травмирующего воспоминания приходится проходить сквозь сомнения и неуверенность. Своего рода блокировка, которую я могу обойти, но сделать это временами трудно. Я бы многое отдал, чтобы вся эта история затерялась в голове и не всплывала на поверхность, ведь во многом она не принесла мне ничего, кроме боли, страданий и проблем. Даже те яркие моменты, которые время от времени пробивались сквозь тьму и холод, не стоят тех мучительных ночей, которые в итоге оставили меня у разбитого корыта.
Всё смешалось в кучу. События, которые ещё вчера стояли перед глазами, будто они произошли только что, смазались и расплылись. Бесформенным пятном они стали смешиваться с другими, заменяя своими частями и без того разрозненные отрывки. Так легко потерять нить, так легко запутаться в собственной голове, когда всё, что ты так долго делал, осталось в больной голове. Нет ни каких-либо записей или хронологий событий, ни зарисовок, ни описаний. Единственные вещи, которые хоть как-то отражались в реальном мире, были наброски лиц людей, которые я усиленно пытался запомнить, чтобы возродить во снах. Несколько рисунков Кейси, которые принесла миссис Мэйшоу в один из своих визитов к моей матери, также лежали где-то на полках моего шкафа.