– Привет, Джон. Твои таблетки.
Сделав вид, что я проглотил их, я сделал несколько огромных глотков воды и отдал ему стакан.
– Рот. – сказал санитар и жестом попросил меня открыть рот.
Сделав вид, что я всё ещё не отошёл ото сна, я пошёл на хитрость. Таблетки я прижал к нижним зубам, после чего послушно открыл рот и быстро закрыл его. Я знал, что он наверняка попросит поднять язык, потому одним движением прижал таблетки к нёбу и также неохотно открыл рот ещё раз.
– Чудно.
– Ага, как скажешь.
– Ужин в восемь часов, не опаздывай, пожалуйста. – сказал санитар и вышел из моей комнаты.
– Конечно. Козёл.
Дни потянулись с особой медлительностью. Я старался не выдать себя, тем более что сделать это было легче лёгкого – я просто спал большую часть суток, а когда приходило время приёма пищи и принятия таблеток, хитрил как мог. Несколько раз я действительно проглатывал таблетки, когда мне попадался особо дотошный санитар, но стоило ему уйти как я тут же медленно, не вызывая подозрений шёл в туалет и вызывал рвоту. Несколько раз меня спрашивали доктор Бриджет и доктор Уоррен о моём состоянии, на что я лишь устало говорил, что после того дня и лекарства, что они мне дали, меня ужасно клонит в сон. Они качали головами и обещали, что совсем скоро всё вернётся в норму.
Неимоверно раздражает это место. Эта мятно-зелёная столовая, эти светлые стены цвета засохшей горчицы, вытоптанные ковры с длинным ворсом, вечно шаркающие старики, не способные поднять ноги, толпы санитаров, что следят за каждым твоим шагом, удушливый запах яблок и шоколадного пудинга, разбавленный до цвета мочи кофе и улыбки, улыбки, улыбки. Как могут люди улыбаться, когда сидят в четырёх стенах и даже не помысляют о том, чтобы почувствовать свободу? Я законченный псих, если верить Митчеллу Уоррену, но даже в моей голове нет места для долбанной улыбки. Ненавижу. Всех их и это гнилое место.
Больше месяца я избегал участи вернуться в состояние подконтрольного овоща, а потому это стали подозревать другие. Моя пассивная агрессия, которой, очевидно, не было под действием таблеток, стала привлекать к себе внимание. Всё чаще меня стали останавливать санитары, которые просили открыть рот или показать карманы. Всё чаще я попадал на разговор к Митчеллу и он каждый раз пытался уверить меня в том, что вполне возможно требуется усиление медикаментозной терапии. Я как невинная овечка просил списать это всё на травмирующие воспоминания, которые они же сами решили разбередить в очередной раз.
Чувствую себя просто прекрасно. Надолго ли? Хватило ли целых пяти лет пичкания меня таблетками, чтобы свести на нет то пагубное воздействие, которое оказывали на меня болезни всё это время? Я не представлял себе, куда мне двигаться дальше, но чётко знал, что здесь мне не место. Это душегубка – именно в таких местах остатки здорового разума гибнут и сливаются в серую массу, которую подкрашивают таблетками.
За мной усилили наблюдение и стали проверять меня всякий раз, как я шёл в туалет. Практически круглые сутки за мной наблюдал один из санитаров – это означало, что мне куда сложнее было прятать таблетки. Пилюли в оболочке во рту долго не проносишь – рано или поздно она начнёт растворяться. Был придуман хитрый план, согласно которому я стал чаще гулять на улице. Я по-прежнему прятал таблетки во рту, но даже когда со мной по внутреннему дворику прогуливалась моя "охрана", то я всё равно умудрялся успеть выплюнуть таблетки в траву и притоптать их ногой.
Меня бесило это особое отношение ко мне как к какому-то бунтарю или преступнику. Я не сделал ровным счётом н чего плохого для доктор Бриджет или для самого Митча, не провоцировал санитаров, не оскорблял других пациентов. Я просто хотел выбраться отсюда. Надо было дождаться мать. В прошлый раз, когда она приезжала, я не рискнул сказать ей о чем-нибудь, связанном с этим местом. Не было чего говорить, по правде говоря. Но теперь я точно знаю, что не желаю быть на привязи. Я хочу жить. Или хотя бы знать правду.
Через несколько дней на очередное посещение пришла мать. По моей просьбе нас оставили одних, хоть и было слышно, что санитары навострили уши рядом с дверью в комнату для посещений. Я достаточно тихо сказал ей, что помню всё с нашей последней встречи.
– Ты... Что? Как это?
– Я не принимаю таблетки. Эти люди на протяжении пяти лет травили меня не пойми чем. Я ни единого дня не помню из жизни в лечебнице, лишь после того, как стал выплёвывать эту дрянь, память начала возвращаться к норме.
– Джон! Это же лекарства! Ты должен быть благодарен, что за эти пять лет ты ни разу не почувствовал себя плохо.