В очередной такой день я как обычно сел за стол у окна и стал дожидаться своего оппонента в этой нелёгкой игре. Раскрытый на столе роман Кинга был абсолютно не нужен и лежал скорее для вида, чем для реального чтения. Совершенно неожиданно для меня она подкралась сзади и быстро заняла место прямо рядом со мной, в жалких тридцати сантиметрах.
– Хорошая игра. Но у меня зрение плоховато, решила подвинуться поближе. Надеюсь, ты не против? – в её голосе чувствовалась энергия и живость, хоть лицо и оставалось отчасти бесстрастным.
– Совсем нет. Наоборот, хотел сделать тоже самое. – сказал я более чем спокойно, а в голове в это время словно локомотив проезжал – настолько громко, победоносно кричал я. Я подвинул стул ещё ближе и теперь мы находились примерно в пятнадцати сантиметрах друг от друга.
– А зрение-то у меня куда хуже, чем я думала. – игриво сказала она и сдвинула стул вплотную ко мне.
Я мог чувствовать её тёплое дыхание на своём лице, буквально мог коснуться носом её щеки. От неё приятно пахло нежными лавандовыми духами, которые в этот момент незримым облаком окутали нас словно густой зелёный куст, способный скрыть нас от всех. Такая близость взбудоражила самые низменные, первобытные инстинкты, которым я даже не думал сопротивляться – наши губы слились в неумелом поцелуе, который длился, казалось, целую вечность. Время вокруг нас замерло, пылинки, аккуратно кружащиеся в солнечных лучах, повисли в воздухе. Две недели игры в кошки-мышки закончились таким сладостным, неземным наслаждением. Вам может показаться, что нет в этом моменте ничего необычного, но такому человеку как я не пристало целовать всех и каждого. Этот поцелуй – момент наибольшей близости, который у меня когда-либо был. И всё то томительное ожидание развязки несомненно стоило того.
Когда, наконец, наши губы разошлись, позволяя времени вернуться на своё место, мы оба были красными как помидор и смущёнными до невозможного. Вся её уверенность, равно как и моя, улетучились, оставив место эмоциям и чувствам.
– Я... Я не знала, что это будет так...
– Приятно.
– Да. Приятно. – сказала она и снова посмотрела мне в глаза, которые горели огнём.
– Где же мои манеры... Джон. – представился я.
– Ингрид. – смущённо сказала девушка и подала мне руку, которую я легко поцеловал. Только в момент, когда она произнесла своё имя, я уловил лёгкий акцент в её произношении.
– Кхм... И что же теперь?
– Я бы хотела продолжить наслаждаться тобой... – тихо ответила она и залилась краской пуще прежнего.
С того дня мы больше ни разу не ходили в библиотеку. Все наши вечера и ночи проводились попеременно то у неё, то у меня дома. Вечерами, когда её отец работал в ночную смену, мы засиживались до поздней ночи и смотрели фильмы, смеялись и целовались. Ночами, когда моя мать уезжала по работе в соседний город, мы выходили на мой балкончик и беззвучно смотрели на звёзды, сжав друг друга в объятиях. Каждый день я встречал её после колледжа, что находился в квартале от нашего дома, и провожал её до парка, нежно поглаживая её тонкую, бледную руку. Там мы проводили время до вечера, чтобы под самый закат вернуться домой. А затем снова, снова, и снова повторять этот круг. День за днём.
Я ни с кем и никогда не был таким. Ингрид словно выпустила на волю всё то желание и чувство, что скрывались во мне и были загнаны в самые дальние уголки сознания и души. С ней я не боялся говорить открыто, не боялся почувствовать себя глупо или нелепо – за эти же самые ощущения моя мать могла наказать меня, потому что "так не следует вести себя воспитанному мальчику". Порой, получалось не совсем удачно воплотить в жизнь все те многочасовые наблюдения за людьми и тем, как они себя ведут. В эти моменты она частенько одёргивала меня, притягивала к себе и, прижавшись к груди, говорила: