Я аккуратно подошёл ближе и теперь по-настоящему удивился. На поляне, что была чуть меньше первой, собралась целая толпа людей. Все в самых разных одеждах и, судя по всему, из самых разных эпох. Высокие курносые ханжи, которые общались со всеми надменно и гордо, очень напомнили мне древнюю римскую элиту; закутанные в шкуры животных бородатые здоровяки, должно быть, были викингами; разодетые в чёрные фраки и белые манишки тощие человечки, выдающиеся вверх за счёт котелков, были англичанами. Такого рода сыр-бор тянулся и тянулся на всей поляне. Греки, индейцы, египтяне, индусы, японцы – люди всех национальностей и всех времён в один момент решили навестить это тёплое, уединённое место.
Среди этой кавалькады беглецов музейной выставки я никак не мог найти саму Ингрид. Пробегая меж рядов орущих на старом английском сэров, что пытались добиться ответа от молчаливых, разукрашенных физиономий маори, я внезапно очутился в таком диком месте, которое и не думал найти. Все эти люди, что велением мысли очутились здесь, начали неистово орать друг на друга и пытаться завести разговор. Нет, они не начали нападать и драться друг с другом, но тот невообразимый, невозможно громкий гул и крик, который они подняли, ужасно дезориентировал. Оказавшись внутри этого скопища я и не надеялся найти из него выход – люди плотно сцепились друг с другом, тыкали пальцами в груди, объяснялись жестами, показывали пантомимы лишь бы утянуть внимание незадачливого собеседника на себя.
Наконец, я заметил Ингрид – её, как и меня, окружила беснующаяся толпа. Она лежала на земле, вжавшись всем телом в зелёный дёрн и тихо плакала, укрыв голову руками. Я видел, как дрожит её грудь и руки, как треплется ночная пижама. Ноги не унимавшихся людей, что по-прежнему кричали и хлопали рукам, чудом проносились в сантиметрах над головой и телом бедной девушки. Я подорвался и быстро растолкал нескольких мужчин, что пытались на латыни поговорить с русским мужиком, и нырнул прямо к девушке.
– Ингрид! – окрикнул её я.
– Кто здесь? Уходите! Прочь!
–Это я! – не подумав ответил я. Осознание пришло лишь секундой позже – я почти выдал себя, но почему-то, это не казалось таким страшным, как я думал.
Девушка оторвала руки от головы и взглянула на меня своим заплаканным личиком.
– Кто ты? – испуганно спросила она.
– Это я! Джон!
Она недоверчиво смотрела на меня так, что мне даже показалось, будто она и не знает меня. Но потом до меня дошло – маска. Одним движением руки я провёл по воздуху перед собой, хотя рассчитывал, что схвачусь за маску. Лёгкая-лёгкая пыль сна разлетелась передо моим лицом и Ингрид тотчас бросилась в мои объятия.
– Джонни! Это правда ты? Или я сплю?
– И то, и другое. – сказал я и тут же пожалел об этом во второй раз, но сказанного не воротишь.
– Я не понимаю...
– Я всё объясню, когда мы выберемся.
– Выберемся откуда? – спросила она не сводя своих глаз с моих.
– Доверься мне.
– Хор... Джон. – её голос вновь стал дрожать, а взгляд упёрся куда-то мне за спину.
– Что? – спросил я и обернулся.
Нестерпимо повеяло холодом. Будто зелёная поляна, залитая солнцем, вдруг поднялась на тысячи метров вверх. Гвалт, что стоял ещё минуту назад, моментально стих и превратился в гнетущую, почти скорбную тишину. Люди, что не смолкая кричали и визжали друг на друга, на какую-то секунду дёрнулись и угрожающе стали смотреть на нас. Было в их лицах что-то необычное, крайне натянутое. То ли глаза на выкате, то ли сухая, тонкая кожа, что едва налезала на череп и тело. Люди вытянулись, стали суше и стройнее, по-прежнему были один в один похожи на обыкновенных людей, но едва уловимая схожесть с куклами разрывала и комкала восприятие, словно лист бумаги. Если и существовало идеальное описание феномену "Зловещей долины", то это было именно оно.
– Они... Смотрят? – спросила Ингрид, спрятавшись за моим плечом.
Оглядев бесстрастные лица толпы я не заметил ни единого движения. Люди замерли на месте и теперь едва напоминали живых: блеск в глазах пропал, сменившись невнятным и предельно фальшивым отблеском пластика; кожа побледнела и стала матовой; одежда теперь висела на телах, а не была подогнана по размеру, особенно сильно это было заметно на приталенных фраках аристократии разных лет.