Ингрид не поверила мне. Она здраво оценивала всё то, что я ей рассказывал, пыталась прислушаться к моим чувствам и эмоциям и быть ровно настолько же восприимчивой. Но сказки про ужасных человечков, что съедают все хорошие сны, перекладывая свои кошмары на жертву? «Джонни, я не вчера родилась, не стоит меня пугать.» – говорила она и прижимала к себе. Я пытался быть убедительным, рассказывал про Мэнди и Ташу, учитывая, что обеим было уже всё равно на то, узнают о них правду или нет. Таша открылась мне в нашу вторую встречу, а Мэнди на этом свете, увы, больше нет. Пытался передать ей весь тот страх и трепет, который пережил сам, который пережила вместе со мной Таша.
– Джон, скажи мне честно. Это правда? – недоверчиво спрашивала она.
– Всё до последнего слова. – искренне отвечал я.
– Тогда где же они прячутся, эти Ониры? Почему не живут в каждом из снов? Почему они не появились в том кошмаре, из которого ты меня вытащил?
– Ровно по той же самой причине, по которой к тебе явился именно я, а не кто-нибудь другой. Их, как и нас, не так много.
– Ты же понимаешь, вся эта история – прямая дорога в психушку? Если об этом узнает кто-то ещё, то тебе несдобровать.
– Именно поэтому я открыл эту тайну только тебе. Об этом не знает ни мать, ни кто-то из немногочисленных друзей, что у меня остались. Это тайна Ингрид, ты понимаешь? – с надеждой в глазах спрашивал я.
– Понимаю. – отвечала она, но искренности в этих словах не было.
Живые сны казались Ингрид не более, чем забавой. До тех пор, пока мы находились в смешных, по-настоящему абсурдных фантазиях разных людей, которые видеть нас не могли, мы надрывали животы от смеха, видели и практически участвовали в том, что происходит в самых бредовых комедиях. Иногда фантазия людей может быть настолько оригинальной и неповторимой, что диву даёшься.
Именно в такие моменты мы проходили через испытания силы, описанные неизвестной нам фэнтезийной книгой; пробирались через непроглядные джунгли, которые были населены мармеладными змеями и гигантами из печенья, что невероятно смешно рассыпались на крошки во время ходьбы; плавали в лодке по удивительно чёрной воде, от которой сильно пахло яблоками и корицей. Человеческая фантазия дала нам лишний повод быть вместе, потому как настолько необычных свиданий, я уверен, ни у одной пары на планете Земле никогда не было.
Я пытался уберечь её от всего того, на что сам натыкался в первые разы блужданий по этому сказочно опасному месту. И если руки Морфея, что утягивал нас в сны, она больше не боялась, то ей ещё столько надо было узнать для того, чтобы не бояться этого мира в целом. Морфей – я сознательно называю это существо именно так, потому как другого наиболее внятного названия ему дать просто не могу. Весь этот мир – сплошная опасность. Я не могу допустить того, чтобы эта чёрная занавеска, что продолжает скрывать от меня прелести удивительного мира снов, окутала дорогого мне человека и утянула в небытие, как когда-то чуть не поступила со мной. Но как сказать об этом человеку, который игнорирует мои слова об опасности?
Наши блуждания по добрым, необычным снам всё тянулись и тянулись. Не могу сказать, как долго всё это продолжалось. Две недели? Два месяца? Я был счастлив как никогда, всякий раз, как имел возможность, напоминал девушке о том, что это место, всё же, не игрушка и не парк развлечений – в любой момент кого-то из нас может застать врасплох ужасная новость или сильное потрясение, которое незамедлительно повлечёт за собой кошмарные сновидения. Но если в начале Ингрид пыталась прислушаться, то после стольких раз, после стольких снов она попросту игнорировала меня, отмахивалась и повторяла заученную фразочку «Да-да, Джонни, дорогой, я помню.».
Одним ничем не примечательным днём мы, как это обычно и бывает, мирно лежали на кровати у неё в комнате. Её отец снова был в командировке, а моя мать уже, вероятно, смертельно устала опекать меня словно пятилетку, а потому лишь изредка звонила и спрашивала, всё ли у нас в порядке. Доверяй, но проверяй. Это был правда обычный день, на который мы не строили планов, который мы собирались провести лёжа на диване под очередную комедию или драму, обняв друг друга. Нарколепсия досаждала – в такие дни я был особенно к ней чувствителен, сон накатывал очень быстро и не отступал уж очень долго. Вечера с Ингрид, которые я помнил от начала до конца, я мог пересчитать по пальцам одной руки. Но я был очень рад, что её саму это нисколько не обижало или расстраивало. Она говорила, что так я выгляжу ещё милее, чем в обычном моём состоянии.