– ИНГРИД! – заорал что есть сил я.
Онир дёрнул головой, после чего за мгновение оказался перед моим лицом, от чего я повалился на спину и укрыл голову руками. Уши наполнились оглушительным, невероятно высоким писком, который совсем скоро слился с низким, утробным, почти инфернальным рыком. Дьявольские глаза горели огнём неестественной силы, и хоть сам Онир не произнёс ни звука, но ментально он вгонял меня в бездну, пучину страданий. Я не мог оторвать от него своих глаз, адское пламя, что разносилось бушующим потоком в его глазах слепило меня и всё больше и больше уничтожало мои мысли, моё сознание. Не знаю, насколько долго это продолжалось, но вскоре я перестал различать глаза Онира и поймал себя на скудной, прозрачной мысли, что передо мной лицо Ингрид. Эта мысль оборвала моё подчинение – не в силах больше выдержать пытку, моя голова вновь спасла саму себя. Я на момент потерял сознание, упав без чувств прямо посреди коридора, ведущего в злосчастную комнату.
Не могу сказать, как долго я пробыл в отключке, но сон на этом не закончился, потому я смею предположить, что прошло не более нескольких минут. Из ушей моих тонкими струйками текла кровь, меня тошнило, а головокружение не оставляло шансов подняться на ноги. Я слепо пополз по полу, пытаясь заплывшими глазами разглядеть хоть что-нибудь перед собой. Онира в комнате больше не оказалось, от того звон и адский шум, которым он заполонил мою голову, стал сходить на нет. Я простоял на четвереньках минуту или две, пока гул в ушах не прекратился и я не стал выхватывать из тишины, окружавшей меня, звуки падающих капель.
Я не мог себе признаться в этом, но я знал, что это за звуки. Знал и отчаянно надеялся, что это не правда. Невозможно. Я несколько раз моргнул, чтобы хоть как-то прочистить глаза, и стал медленно осматриваться по сторонам. Взглянув перед собой, я тут же уронил голову на пол и громко застонал. Слёзы катились сами собой, моё громкое всхлипывание эхом разносилось по пустым коридорам кошмарного лабиринта. Капля за каплей, кровь стекала по ногам девушки и уже успела образовать большую лужу под её телом. Я встал на колени и словно молящийся уставился на Ингрид.
Её тело было подвешено к стене. Но подвешено – неправильное слово. Оно было прибито ржавыми здоровенными гвоздями к стене и сейчас истекало кровью. На изрезанных руках кто-то с помощью порезов оставил слова "Искусство", "Убийство", "Соседка Ингрид", "Спасибо за снафф". К оттопыренной вверх голове отдельным гвоздём была прибита насквозь камера, на которой до сих пор горела лампочка – камера продолжала снимать. Раскрытый рот девушки, её закатившиеся глаза, лицо в порезах и ранах... Я никогда этого не забуду. Я хотел было прикоснуться к ней, прикоснуться к её ногам, но стоило мне дёрнуться, как её тело слетело со стены и проломило собой пол, который моментально развеялся на пыль сна.
Вновь я оказался в ловушке. Совершенно опустошённый, я так и остался сидеть в позе молящегося, пока постепенно разрушающийся пол не подобрался ко мне. Мне плевать. Плевать на этот место! Давай! Уничтожь меня также, как ты сделал с ней!
– Убей меня, тварь! – взревел я. – Убей, как сделал с ней!
Я знал, что кричу в пустоту. В полное никуда, которое ни за что мне не ответит. Я стал колотить руками по полу, отчего пол подомною развалился и я улетел на этаж ниже, знатно приложившись рёбрами о стоящий прямо под моим телом комод. Невероятная боль, что и без того терзала моё тело, многократно усилилась, я с трудом теперь мог двинуться и всё, чего мне оставалось ждать – пока развалиться сон. Пока меня унесёт в пустыню Подсна, в морозный холод тьмы и густую, непроглядную дымку.
Моя голова была словно чугунный котёл, который звенел словно колокол, и была настолько тяжёлой, что поднять её я бы ни за что не смог. Потолок рушился и обсыпал меня мокрой щепой, которая тут же рассыпалась в пыль и уносилась в щели дома, грохот и вибрация, которые мелкими взрывами доносились до моего уха, были сигналами – совсем скоро всё закончится.
Я чувствовал себя парализованным, не способным ни на какое действие: ноги отказывались слушаться, тело нестерпимо болело и ныло, рот не мог произнести ни слова, уши едва-едва улавливали то, что происходило в доме. Одна из стен развалилась и осыпала меня частями досок и гвоздей – всё сиюминутно растворилось в Подсне. Когда я подумал о том, что дом вот-вот рухнет, развалиться на куски, мой слух уловил лёгкий, но такой ужасающе неестественный смех Ингрид – хриплый, медленный, булькающий, словно горло забито слизью и... Кровью. Но я был уверен, что смех принадлежал ей. Такого надругательства моё сознание было не в силах выдержать: громкий стон, плавно уходящий в крик боли и отчаяния, вырвался из груди, я забарабанил опухшими ногами и руками по полу в приступе, близкому к агонии. Дому же более не суждено было простоять ни минутой дольше – несущие стены прогнулись, треснули и сложились как карточный домик, завалив меня тоннами пыли и унося в глубины Подсна. К счастью, этого я уже не почувствовал. Чувствовать я больше ничего не мог.
Я не помню, как оказался в реальном мире. Не помнил и того, что несколько часов смотрел на коченеющее тело моей любви, вжавшись в стену и подобрав колени к груди. Когда я наконец опомнился, то совершил ужаснейший поступок, который никогда не отпустит мой разум, не даст мне жить спокойно. Я ушёл. Оставил всё как есть и ушёл, испугавшись за свою дальнейшую жизнь. Я поверил в то, что вся вина за произошедшее лежит на мне – отчасти, так оно и было. Я был съеден изнутри, опустошён, уничтожен. Вероятно, в этот момент моё сознание пошатнулось настолько сильно, что вернуться в исходное положение ему было не суждено. Этот крен, что лёгким наклоном переворачивал мой мир с ног на голову, теперь прочно закрепился на своём месте, завяз в мозгу.
Ранним утром мать, заметив моё состояние, ничего не сказала. Слава всем богам, она промолчала. Но когда в нашу квартиру заявился отец Ингрид и, схватив меня за грудки, вдавил в стену, выкрикивая проклятия, молчал уже я. Со слезами на глазах, он орал на меня, винил во всех бедах, что преследовали её юную, прекрасную, любимую дочурку, но как только он взглянул в мои пустые, безжизненные глаза с синяками и здоровенной ссадиной на брови, которые слезились и тут же высыхали, то отпустил меня. Он понял, что моей вины в произошедшем нет, что часть меня умерла вместе с Ингрид ровно также, как и умерла часть него. Он сполз на пол моей комнаты и обнял меня, кричал и извинялся за всё, что сказал. Я же был словно в трансе, происходящее казалось мне не более, чем какой-то сюрреалистичной постановкой, артхаусным фильмом. Создавалось впечатление, что всё это происходит не со мной – я всего лишь наблюдаю эту сцену со стороны, так, как делал в начале своего блуждания в живых снах.
По официальной версии, Ингрид страдала от болезни сердца. Ей ни в коем случае нельзя было волноваться, даже то волнение влюблённости, какое она испытывала, было для неё опасно. Я соврал, сказав её отцу и следователям, что мы сильно поссорились в ту ночь. Я знал реальную причину, знал то, чего никак не могут узнать другие, но промолчал, утаив правду. Этот урок навсегда научит меня одному – тайны должны оставаться тайнами.
Эти похороны будут преследовать меня в моих личных кошмарах. Если это один из способов, с помощью которых простые люди становятся Онирами, то лучше бы мне не жить. Но до тех пор, пока жизнь бьёт ключом в этом худощавом, хлипком теле – моей ноги больше не будет в живых снах. Мои блуждания там закончены.
Прощаясь с Ингрид, я вновь не смог сдержать слёз. Красивое белое платье, в которое она была одета, навечно стало для меня символом чистоты и спокойствия. Я склонился к бледному, умиротворённому лицу возлюбленной и тихо, чтобы никто не услышал, прошептал ей на ухо:
– Я не смог тебя спасти.
Крупная капля сбежала по моей щеке и упала на её личико, прокатилась по краю глаза и стекла по виску, так что казалось, будто плачет уже она.