Но сейчас от Сета ждать помощь не приходилось. Мой же маленький заскок по поводу живых снов не давал мне здраво оценить риск. Мне всё это виделось ужасной идеей, которая определённо пойдёт по худшему из сценариев. Я вновь облажаюсь, вновь возьму вину на себя, вновь закрою этот проклятый мир на засов, который будет манить меня. Очередной неотвеченный звонок поставил точку в этой дилемме. Я снова и снова нарушал своё слово, но другого варианта мне не виделось. Вернуться в дом Таши посреди ночи – идиотская затея хотя бы потому, что она действительно может просто крепко спать, особенно под действием снотворных. Потому для того, чтобы всё проверить, был только один единственный метод.
Заснуть было сложновато из-за разыгравшихся нервов, которые заставляли сердце биться чаще, заставляли меня ворочаться и думать обо всём на свете. Кое-как заснув, я не сразу попал в сон. Долгие два с половиной месяца, которые прошли незамеченными, на момент лишили меня возможности видеть сны. Уж слишком долго я беспечно просыпал целые дни, отрезанный от всего спектра эмоций и переживаний, событий, которые и формируют сновидение.
Это было подобно яркой вспышке света, которая ослепляет актёра после того, как убирают занавес. Я не сразу понял, что попал в сновидение и что сновидение уже продолжается какое-то время. Мне было абсолютно всё равно на то, где я оказался и что происходило вокруг. В которой раз мозг рисовал чудеснейшие пейзажи и картины, которым позавидовали бы все известные миру художники, но сейчас всё это было второстепенно. Я выбрался за границу сна, в очередной раз прочувствовал холод, с которым успел породниться, электрические разряды, дающие представление о силе сна, и вибрацию, сигнализирующую о приближении следующего сновидения. Мимолётная мысль, подкреплённая надеждой на лучшее – Морфей яростно вырывается из-под туманной поверхности Подсна, вцепляется в мою голову и утаскивает меня в неизвестность.
О том, что происходило дальше, мне рассказывать куда труднее, чем историю с Ингрид. Для меня дальнейшие события стали переломными, изменившими моё естество и характер в худшую сторону. Видят все известные мне боги этого мира – я хотел лишь лучшего для всех, но в очередной раз не справился с возложенной на меня ответственностью.
Затемнённые коридоры непонятного мне места наводили лёгкую тревогу. Непропорциональные стены и окна этого места казались живыми: они то сжимались, то становились больше, но при этом никакого движения не было – лишь плод моего воображения. Судя по кафелю на полу и стенах, который был идеально чистым, я попал в больницу, какой не видел никогда в жизни. Крайняя стерильность всех предметов, что меня окружали, вводила в ступор и сбивала с толку. Блестящие, начищенные и отполированные полы; многочисленные зеркала огромных размеров, которые словно пародия на комнату смеха вытягивали стены в ещё более неестественные фигуры; металлические столы с разложенными на них инструментами и отвратительной мелочью, за которую зацепился глаз – небольшая плошка, которая была наполнена чистыми, отмытыми зубами.
За всей этой блестящей, холодной чистотой было что-то жуткое – что-то такое, что всегда возникает в уме человека, когда он видит опасные предметы, которые специально подготовлены и разложены для кого-то. Вполне вероятно, что этим "кто-то" может оказаться наблюдатель. Ещё сильнее это чувство передаётся, когда больше не на кого подумать – ты единственный, кто может стать жертвой.
Уходя дальше и дальше по длинному прямому коридору, я стал натыкаться на рентгеновские снимки, на которых чётко виднелись разные металлические предметы внутри тела: шипастые шары, торчащие из макушки; небольшие кусочки, похожие на пули; иглы и гвозди, проходящие сквозь то место, где у человека располагается сердце; на некоторых снимках видно, что у тела не хватает каких-либо частей, а иногда и целых органов. Чем дальше я проходил сквозь эту галерею хирургических ужасов, тем сильнее были изувечены тела на снимках. Оторванные головы с кусками позвонков; грудные клетки с раскрошенными рёбрами; тело, внутрь которого, очевидно, залили расплавленный металл.
Хоть я и не видел самих тел, но одного взгляда на эти снимки хватало для того, чтобы визуализировать ту кашу, тот мясной фарш, который оставался от тел. От одной мысли об этом становилось до тошноты противно, на языке невольно чувствовался вкус крови. Сгущался сумрак, который постепенно наводнял это место – если ранее я видел лишь лёгкое затенение, то теперь ощутимо потемнело, будто с каждым шагом я уходил дальше и дальше под землю. Как только стало совсем тёмно – настолько, что лишь проявочные экраны освещали небольшое пространство около себя – я стал слышать плач. В тот же момент небольшие лампочки, которые висели под потолком и всё это время не горели, зажглись, создавая настораживающе уютную атмосферу.