Кошмары бередили моё сознание каждую ночь. Проходили сквозь каждую клеточку моего тела и жёстко, бескомпромиссно разрывали мозг на части. Я не могу сосчитать, сколько раз я переживал смерти своих друзей. Не могу сосчитать, сколько раз я видел собственную смерть во снах – словно за телешоу, я наблюдал за тем, как меня душат, разрывают на части, топят, сводят с ума, сбрасывают в бездну и ещё за сотней других способов умерщвления. Какой бы светлой и интересной ни была моя реальная жизнь, но жизнь во снах продолжала изматывать мои нервы с удвоенной силой. Это же стал замечать и Виктор – выражение моего лица практически всегда было сонным и угрюмым, я более не был похож на того человека, которому просто нужны были усиленные курсы самозащиты. Он это понимал. И ему становилось не по себе.
Я действительно не хотел впутывать его в эти дела. Это была не его битва, хотя он бы пригодился в мире снов. Я даже не знаю, "бродячий" он или нет, и проверять это нет никакого желания.
Битва... А была ли эта битва моей? Знал ли я, что в один момент останусь один в окружении невидимого глазу врага? Никогда не знаешь, когда они нападут. Никогда не знаешь, когда потревожишь одного из них в реальной жизни. Никогда не знаешь, когда станет слишком поздно готовиться к чему-то. Если это и была битва, то с обеих сторон противники явно не знали, как начать нападение. И это было выгодно мне, ведь пока мой враг ни о чём не подозревает, я набираюсь сил.
Но я устал. Очень устал быть жертвой ментального насилия, которому не было другого объяснения, кроме как чувство всепоглощающей вины. Я знал, что был не виноват. Я знал, что смерть в мире снов ходит рука об руку с жизнью и одного неверного шага бы хватило, чтобы чья-то ещё нить судьбы оборвалась здесь. Это надо было закончить.
Спустя два месяца после начала тренировок, я уже достаточно напрактиковался в обращении с различными видами пистолетов и револьверов. От винтовок я решил отказаться – не совсем уверен почему, но куда больше эстетики и красоты, сдобренной мощью и силой, я видел в хромированных корпусах длинных револьверов. Я вновь вспомнил про тот самый двуствольный револьвер, что носила во снах Таша, и спросил Виктора о нём.
– Полно их. Раньше на какие только эксперименты с оружием ни шли. И три ствола, и двадцать с лишним патронов, и размером с кольцо, и замаскированные под спичечный коробок. На память из реально красивых малышей приходит... Вот это.
И он достал из-под прилавка длинный, с широкими стволами револьвер на двенадцать патроном, отливающий на солнце серебристым блеском. Деревянная рукоять, золотистая гравировка в виде розы. Этот пистолет был прекрасен и выглядел точно так, как я его запомнил в руках Таши.
– "Голубая роза". Просто убийца всего, что движется на своих ногах по поверхности этой земли. Будь то кролик или слон – этой зверюге без разницы, кого есть. Пойдём, постреляем? – хитро сказал он.
Непередаваемые ощущения сковали всё моё тело. Этот револьвер был необычайно мощным, тяжёлым и красивым. Он напомнил мне отбойный молоток, который научился стрелять. Он взбодрил меня, заставил руки дрожать от своей мощи, запахом пороха и гулом в ушах отчистил мысли. В этот же день я понял – я смогу дать отпор. Я больше не стану терпеть.
Беспросветные будни, проведённые в тире под светом неоновых фонариков и ярких белых ламп, казалось, выточили из меня самую настоящую деталь для ещё одного оружия. А может и само оружие целиком. Я перестал бриться, волосы на голове отросли и их приходилось зачёсывать на бок. Всем своим видом я стал почти излучать небрежность и усталость, которые лишь подкреплялись выражением моего лица -- серьёзное, заспанное, суровое.
Даже после трёх месяцев ежедневного посещения его лавки, я не стал говорить Виктору о том, что творится на самом деле и каким образом во всём этом замешан Сет. Хвала небесам, он и не спрашивал. Ему просто приятно было иметь ученика, который не отлынивает, не опаздывает, по-настоящему чувствует, что оружие -- это выход из его ситуации и этот человек делает всё, чтобы быть с ним и аккуратным, и угрожающе опасным.
В последний день наших тренировок он пожал мне руку и вручил лицензию. Было необычайно странно, что тоненький лист бумаги и пластиковая карта показались мне тяжелее, чем «Голубая Роза». Тяжелее, чем всё то оружие вместе взятое, что я держал в руках до этого. Тяжелее, чем чувство ответственности перед теми, кого я не смог спасти.