Метров четыреста отделяли вражеский пост от укрытия Антона — всего-навсего небольшая полоска запорошенной снегом земли, на которой стояли сосны. Царившую вокруг тишину нарушал лишь смех жандармов. Антон отчетливо различал их голоса и пытался даже угадать, кому из жандармов они принадлежали. «Вот этот жандарм, высокий толстяк с огромными ручищами, наверняка говорит гортанным голосом, — размышлял юноша, — а басом, вероятно, обладает вот тот худой, низкий, в накидке с поднятым воротником и с болтающимся на животе автоматом».
Эти жандармы вели себя настолько обычно и мирно, что, если бы никто не знал о совершенных ими злодеяниях, можно было бы поверить, подобно Цветинчеву, во всеобщую доброту людей. Жандармы продолжали смеяться над чем-то, и неожиданно до слуха Антона свинцовым эхом донеслось: «Убей его!» Очевидно, эти слова были обращены к кому-то другому, но они заставили партизана насторожиться.
Антон внимательно наблюдал за черными силуэтами жандармов. Лучи солнца высвечивали детали их формы — кокарды, знаки различия, пряжки на широких военных ремнях. От запаха подогревавшихся консервов у Антона свело живот. «Значит, уже время обеда», — подумал юноша. О себе он пока не беспокоился, надеясь на свой неприкосновенный запас. Правда, это были не консервы, но и на этих продуктах Антон предполагал немного продержаться. А в отряде, отрезанном от базы снабжения, партизаны вряд ли имели больше.
Один из жандармов что-то запел, и Антону сначала показалось, что эти обагренные кровью люди не способны петь. Когда же он узнал песню, ему очень захотелось, чтобы они замолчали и не оскверняли ее. Спокойные, покрытые снегом горы, крестьянские дома с блестевшими на солнце оконцами и дымящимися трубами, далекий шум размеренной жизни и пение полицейских — все это будоражило юношу и заставляло думать, какие меры предпринять, чтобы не умереть голодной смертью. У костра появилась новая группа жандармов: они сгрузили с мула мешок с продуктами и направились к соседнему посту. Это означало, что жандармы плотно блокировали прилегавший к селам район, и выпавший глубокий снег лишь удесятерял опасность быть обнаруженным врагом.
Полицейские подбросили веток в костер, и вскоре он запылал высоким красным пламенем. Пошла вторая половина дня, и юноша с тревогой осознавал, что оцепление поставлено надолго. «Может, — допускал он, — этот пост будет перемещен, поскольку с тактической точки зрения он поставлен не на месте и уязвим?» Если бы с Антоном находились по крайней мере еще два человека, тогда они могли бы ликвидировать этот пост. Но даже если бы противник и перенес оцепление ближе к селам, то положение Антона вряд ли бы изменилось. Враг наверняка организовал бы патрулирование с собаками, которые быстро вывели бы полицейских на след Антона, если бы он попытался уйти дальше в горы.
Бессмысленно было ругать и укорять себя за то, что он решил остановиться передохнуть и не сумел продолжить путь в отряд. Не имело смысла теперь считать потерянное время и гадать о положении в блокированных селах, поскольку он и его товарищи шли туда уже раскрытыми. Главное сейчас — это уцелеть, а еще важнее — проявить выдержку. У него не было никаких сомнений относительно того, почему враг оцепил именно этот район. Ведь за одну неделю партизаны провели здесь семь операций. В отряд прибыли еще тридцать четыре новых партизана, и все они были членами РМС. Антон непосредственно не участвовал в этих операциях, но вместе с Гецатой и Чавдаром он ходил по селам, организовывал встречи, передавал пароли. Все это, конечно, было связано с боевыми действиями отряда. Юноша мог представить себе весь масштаб деятельности своего отряда, всю сеть ятаков и их юных помощников, которые встречали партизан и тайно водили их от села к селу, от дома к дому. И Антон испытывал гордость, ту мальчишечью гордость оттого, что и его руку согревала холодная сталь пистолета, а в карманах позвякивали патроны...
Жандармы о чем-то говорили и весело смеялись хриплыми голосами. Но Антон знал этих людей и совсем другими. Он уже успел убедиться, что они не могут быть такими же, как он, как бай Атанас, который, растирая свои замерзшие руки и надевая обычно заткнутые за пояс рукавицы, не раз шутливо говорил Антону, когда тот валился с ног от усталости:
— Вот так-то, сынок, за справедливость надо страдать!..
Жандармы продолжали смеяться, но неожиданно сквозь смех Антону послышалось какое-то рычание. Юноша стал напряженно вглядываться, но с собакой никого не заметил. Смех не прекращался и переходил в хихиканье, а рычание и противный тихий вой животного раздались уже совсем рядом.