Как водится, без попа никакое застолье не обходится, Поминки ль, крестины — отец Серапион тут как тут. А об свадьбе и говорить не приходится. Мы, парни да девки, как водится, в окна пялимся, смотрим, как гости вокруг стола рассаживаются.
Ну, налили по первости, прокричали, как водится, «горько!» и стали кто чем закусывать.
Батюшка, не будь дураком, придвинул к себе посудину с икоркой, выбрал ложку поуемистее, развесил утробу по коленкам — и ну уписывать икорку. С завистью поглядывают на него застольщики: каждому охота отведать диковинки. Да не силком же отымать еду у батюшки!
Так и слопал, черт кособрюхий, всю до зернышка.
С этих пор, милок, душа моя попов не принимает, за сто верст обхожу длинногривых. Да и в боге стал сумлеваться.
Дед помолчал, а потом и говорит:
— А ить не поверил ты, милок. — В голосе хозяина послышались нотки обиды. — И зря. Правда, самого батюшки уж давно нет на свете, а вот молодшая сестра его, ровесница мне, жива еще. Не даст соврать: вместях под окном стояли. Так оно все и было. Аграфеной ее кличут.
— А был у батюшки и сынок, — разговорился хозяин. — Теперича, должно, годов под пятьдесят ему было б, али чуток помене. Сгинул где-то на войне. Как сейчас помню, Кешкой звали. По-ученому Винокентии, кажись?
— Иннокентий.
— Во-во! Я ж и говорю: Винокентии. А уж боевой был!
Кого хошь изобразить мог. У нас его ахтером дразнили.
— Актером?
— Ахтером. Только, значитца, экзамены за школу сдал — м тут война. Долго от его вестей не было, потом два-три письма прислал — а там и похоронка. Уж так-то Иришка убивалась…
— Какая Иришка?
— Да все та же. Одна она у нас на всю деревню вековухой и осталась.
Дед сокрушенно вздохнул.
— Кому же он письма слал?
— Иришке…
— А после она ни от кого писем не получала?
— Нет. У ей же родни-то нету.
— А Иннокентий бывал в доме Берсеневой?
— Ну как же. Чай они с Иришкой в школу бегали, Друг у дружки уроки учили. Да и кто из нас не бывал друг у дружки? Деревенька-то была совсем махонькой.
— Похоронка кому пришла?
— Бабке Аграфсие.
— После войны про Иннокентия слухов никаких не было?
— Нет, не слыхал.
— Вы, конечно, хорошо ее знаете?
— Иришку-то?
— Да, Берсеневу.
— А как же. На моих глазах росла. В войну первой на трактор села. Потом на агрономшу выучилась. Последний десяток лет еще и за бригадира у нас управляется. Уважительная такая, зазря человека не обидит.
Аграфена Капитоновна расплакалась, услышав вопрос Темирбая.
— Как же, касатик, мне его не помнить? Ведь я его вынянчила. Души в ем не чаяла. Своими-то детьми бог не сподобил. А уж толковый был, всхлипывала старушка, доставая из сундука перевязанный тесьмой платочек. Все, бывало, книжки разные читал. По две, а то и по три зараз в карманах таскал. Да красиво так рассказывал.
Наконец хозяйка квартиры развязала платок.
— Вот похоронная-то, — подала она протершийся на сгибах, пожелтевший от времени листок.
Темирбай пробежал глазами пожелтевший листок. «Извещение… сентября 1941 года… рядовой Аристархов Иннокентий Серафимонович… убит в бою под Смоленском…»
Подписи, печать — все на месте…
— А фотографии не сохранили?
— Нет, касатик. Да и зачем она вам? Ведь сколь уж годов его косточки гниют в земле сырой, — запричитала вновь старушка.
— Может, есть его письма или какие-нибудь документы?
— Нету у меня больше ничего.
— Не рисовал Иннокентий?
— Нет, не припомню такого…
— Подведем итоги трехдневной работы. Что у вас, старший лейтенант? — взглянул полковник на Шалву. Тот сокрушенно покачал головой.
— Проверены все строительные организации. Никакого намека. Сам я из семнадцати автохозяйств побывал в двенадцати. И тоже ничего.
— Ну, что ж. Отрицательный результат — это тоже результат. Сегодня же срочно доведите проверку до конца.
А что выяснили относительно Берсеневой?
— Она выехала из города в субботу утром накануне обнаружения «Москвича». Сессия облсовета закончилась в пятницу.
— Не забудьте, инспектор, про мелкие гаражи, — напомнил подполковник Чернин.
— Там уже побывали участковые и дружинники.
— Что скажете вы, Саметов?
Капитан доложил о результатах поездки. Полковник углубился и бумаги: Ваши выводы?
— Похищение вещей — декорация. Вор допустил просчет: не обратил внимания на то, что крадет. Вместе с ценными вещами взял старье, вместо золотых вещей — бумагу.