Спрятан? Так почему же его владелец сразу показал тайник? И какой смысл вообще прятать мотоцикл? Нет, он его не прятал! Скорее другое… Убрал подальше с глаз, чтобы не думать, не терзаться, напрочь позабыть все, что случилось. Если так, можно, пожалуй, понять и странное поведение Зины… Пока версия кажется надежной.
Михаил Михайлович молча сидел рядом с Бычковым, а на заднем сиденье, понурив голову, о чем-то своем думал Алим.
В Талгар приехали около семи, начальника уголовного розыска райотдела майора Кенжетаева на месте не оказалось, и Алим провел ночь в КПЗ. Утром его вызвали на допрос. В кабинете он увидел уже знакомого старшего лейтенанта. Вполоборота к нему, подперев подбородок, сидел майор и, казалось, внимательно слушал. На столе перед ним лежала пачка чистой бумаги, а рядом-веером-Алим уловил это сразу — письменные объяснения, которые дал он вчера в милицейской машине.
— Садись, — Бычков кивнул на свободный стул. — Спалось-то как? Неважно? Ясно, не санаторий…
В распахнутое настежь окно ветерок занес легкий запах бензина. Шторы лениво колыхнулись.
— Вы вызваны на допрос, — сказал майор Кечжетаев.
Прежде чем начать выяснения обстоятельств, послуживших основанием для вашего задержания, я хочу объявить вам, что вы подозреваетесь в совершении автодорожного происшествия, повлекшего за собой смерть человека.
Затем майор назвал дату, время и место происшествия и спросил, может ли Алим сообщить что-либо по существу преступления, в котором он подозревается.
— Я ничего не знаю, не был я там и ничего сказать не могу. Я уже говорил, что дальше села не ездил.
— Ты мне со вчерашнего дня твердишь, что дальше села не ездил. А ведь неправда это! Неправда! Забыл Бочаровых? Сколько раз ты к Зине приезжал на своем мотоцикле? Вспомни! — Игорь Алексеевич едва сдерживал раздражение. Тебе что, очная ставка с Ольгой Федоровной нужна?!
Губы юноши дрогнули, плечи бессильно обмякли, словно слова Бычкова враз надломили тот внутренний стержень, благодаря которому он держался все эти дни, и мог разговаривать, работать и даже войти в этот кабинет с какой-то смутной надеждой.
— Успокоитесь, Алим! — сказал майор. — Мы вас не принуждаем давать показания. Учтите только, что чистосердечное раскаяние является смягчающим вину обстоятельством, которое суд обязательно принимает во внимание. Подумайте об этом. Время у вас пока есть.
В кабинете стало тихо. Бычков отвернулся к окну, майор подвинул к себе стопку бумаги и аккуратно выровнял ее — листок к листку. Слова, показалось, прозвучали неожиданно и неестественно спокойно, и именно поэтому Кенжетаев почувствовал, что парень все-таки поборол себя, принял решение, и теперь его уже ничто не волнует, так как самое страшное-неунимавшаяся боль, глухая сосущая тоска, страх и неимоверное напряжение, связанное со всем этим, — остались позади.
— Да… Да, я… Но я совсем не думал, что так получится… А ведь вышло.
Майор писал протокол.
«Ехал я из Талгара домой в Алгу. Поздно уже было, темно. Я специально выехал так поздно, потому что выпил два стакана вина. Думал, прискочу, а если без номера, да еще пьяного остановят- кончится плохо. Все шло нормально, инспекторов на дороге не встретил. Вдруг вижу: на обочине парень стоит, руками мне машет. Я остановился. Он попросил подвезти его до соседнего поселка, километра три — не больше. Я отказывался, говорил, что вожу мотоцикл плохо, прав нет, да и выпил еще. А он засмеялся и говорит: «Брось ты эту ерунду. Ты — пьяный, я выпивши, так к доедем, ничего не случится». Взял я его. Он меня слегка обхватил руками сзади, едем. Потом почувствовал я вдруг, что он убрал руки, и тут же — минуты не прошло мотоцикл потерял равновесие, потянул вправо, в кювет, и заглох в кустах. Я сразу не понял, что случилось, провел по лицу — кровь… Потом меня, как током ударило, — где же парень этот? Выскочил на дорогу, гляжу-лежит он, руки в стороны разбросаны, в одной — коробок спичек. Испугался я, ноги не держат, кое-как завел мотоцикл и уехал».
— Вот так это и было. — закончил Алим. — Когда пришел в себя, хотел заявить об этом, да думаю, поздно уже все равно. Так и не пошел.