Вздыхая, я разворачиваюсь к двери.
— Что? — скептически спрашивает Китт. — Выкладывай.
— Я просто никогда раньше не умирал. — Я пожимаю плечом. — В этом было нечто приятное.
Смех Китта разносится по коридору. Его взгляд внезапно проясняется.
— Я уверен, что это было умиротворяюще.
— Мне стоит умирать почаще.
Его улыбка выглядит такой знакомой и искренней.
— Ни за что, пирожочек Кай. Ты мне нужен.
Двери медленно разъезжаются в стороны, открывая нашему взору часть внутреннего двора. Мы противостоим ему, королевству, жизни, в которую мы были выброшены, как и всему остальному — вместе.
Китт искоса смотрит на меня и широко улыбается.
Я ухмыляюсь в ответ.
— Готов к воскрешению? — бормочет он.
Я делаю глубокий вдох.
— Пока ты здесь, чтобы помочь мне выжить на этот раз.
Двери резко распахиваются, и по комнате разносится эхо изумленных вздохов.
Каждый взгляд прикован к проходящему мимо них мертвецу. Много лет назад я научился не теряться под пристальным вниманием, поэтому надеваю маску безразличия, подавляя любые эмоции, кроме равнодушия. Перешептывания шокированных людей сопровождают каждый мой шаг, а неверие следует по пятам.
Достигнув подиума, Китт поворачивается, чтобы поприветствовать шокированный двор.
— Добрый день. Я полагаю, вы все крайне удивлены при виде вашего Силовика после того, как стали свидетелями последнего испытания Пэйдин на Арене. — Король кладет твердую руку мне на плечо. — Похоже, вам всем нужно было напомнить, что Кай Эйзер — самый сильный Элитный среди нас. Его не так-то просто убить.
Толпа взрывается, аплодисменты расносятся по всему тронному залу. Их ликование, скорее всего, продиктовано страхом — они боятся того, на что я способен.
— Им не нужно верить тебе. Им нужно лишь бояться тебя. — Слова принадлежат Китту, но в голове звучит голос Отца.
Я стою здесь, притворяясь человеком, которого боится сама Смерть. Платой за то была пытка: мне пришлось наблюдать за тем, как я чуть не убил Пэйдин. Видеть, как оживает мой самый страшный кошмар, пока я тщетно пытался добраться до нее.
Двор аплодирует мне, выкрикивая похвалы, достойные героя. И они знают лучше, чем кто-либо другой, что я совсем не герой. Тем не менее, я слегка киваю головой, как вдруг двери распахиваются.
Все поворачиваются на звук. Глаза всех присутствующих расширяются, когда останавливаются на ее лице, и еще больше округляются, когда опускаются ниже. Я едва могу удержаться от того, чтобы не сделать то же самое, хотя и по совершенно другим причинам.
Она стоит там, облаченная в изумрудно-зеленое платье. Оно ниспадает по ее телу десятками слоев, вздымаясь вокруг ее ног и скрывая каблуки под ними. Платье плотно облегает талию, образуя корсет без бретелек.
И вот, прямо над ее бьющимся сердцем, напоказ всем выставлен шрам, оставленный королем.
Пэйдин выпрямляет спину под тяжестью взглядов, устремленных на ее грудь. Искаженная буква «О» вырисовывается на ее гладкой коже, перетекая в шрам на шее.
Она смело оглядывает толпу. Оставшись совершенно беззащитной, она показывает тем, кто ненавидит ее, то единственное, что она сама ненавидит в себе больше всего. И они без стеснения пялятся на нее.
По толпе проносится приглушенный шепот, вынуждая короля громко прервать сплетни:
— Ваша будущая королева, Пэйдин Грэй.
Китт всегда открыто выражал свои эмоции. Это качество, которым я в равной степени восхищаюсь и завидую. Поэтому, когда я смотрю на него и вижу на его лице невозмутимое выражение, я понимаю, что он не в первый раз становится свидетелем жестокости, след, от которой наш отец оставил на теле Пэйдин.
Через мою невозмутимую маску проскальзывает укол ревности, даже обиды. Я не совсем понимаю почему, возможно, потому что знаю, что этот шрам для нее что-то чрезвычайно интимное. Что-то, за что она боролась, чтобы скрыть от меня, только для того, чтобы добровольно раскрыть моему брату.
Но, конечно, она должна была. Они обручены. Это только начало.
Пэйдин уверенно шагает по мраморному полу, огибая теперь притихших дворян. Изумрудная ткань струится за ней при каждом ее шаге к помосту. Она высоко держит голову, серебристые волосы спадают на загорелые плечи, а кожа под шрамом натянулась.
Ее нога достигает первой ступени, и голубые глаза встречаются с моими. Взгляд, который она бросает на меня, такой же острый, каким он и был всегда, и, вероятно, останется. Потому что независимо от того, как растут наши чувства или изливаются признания, мы всегда останемся такими, какими и были. Я буду дразнить ее до последнего вздоха, спорить с ней до тех пор, пока не буду похоронен в шести футах под землей.