Третий и четвертый день были похожи: навязчивые Ученые, дворец в трауре, сплетни илийцев, горе, слезы, всхлипы. Когда удавалось собраться с силами, Целители приходили к нам в полутемную комнату, чтобы обменяться подробностями медленной кончины короля. Они говорили о его решимости принять дозу Чумы, несмотря на последствия, а потом — уже более сдержанно — о том, как быстро стал рушиться его разум. Он легко раздражался, часто разговаривал сам с собой или бродил ночами.
Мы поняли: Китт умирал задолго до того, как забыл увернуться от удара брата. Целители не смогли его спасти, и внезапно все обрело смысл, когда мы узнали об ограничениях Элиты. Его тело отторгало новую дозу Чумы. Это было лишь вопросом времени, когда болезнь разрушит все, чем он был.
В бесконечных промежутках скорби мы часами сидели в кабинете, не сводя глаз с каждой вещи, оставленной им без изменений. Все, кроме заляпанного ковра, осталось нетронутым. Джакс и Энди сидели с нами, временами молча, а иногда предаваясь воспоминаниям. Их рассказы сливались один в другой, оставляя на губах короткие, но теплые улыбки.
А это уже что-то.
На пятый день пустота в глазах Кая чуть отступила. Но мы все еще держались друг за друга, как и все предыдущие дни. И, отстранившись, он запечатлел мягкие слова благодарности прямо на моей коже.
— Спасибо, Пэй. За все.
Я могла только грустно улыбнуться.
— Это больше не удивляет меня, когда ты так говоришь.
— Хорошо, — его нос коснулся моего. — Я хочу, чтобы ты настолько привыкла к моей благодарности, что тебе это надоело.
В ту ночь я сняла обручальное кольцо с пальца.
А на шестой день после смерти Китта мы прочли его письма.
Глава семьдесят первая
Кай
Грязь размазывается по моему вспотевшему лицу.
Лопата скользит в руках, вонзая занозы в ладони. Сумерки опускаются за покачивающимися ветвями ивы, пока я выкапываю небольшую яму среди ее корней. Рядом скапливается свежая земля; с каждым взмахом лопаты всплывают воспоминания.
Китт был со мной, когда я в последний раз копал могилу под этим деревом. Он стоял рядом, с лопатой в руке, а его перепачканное лицо было точной копией моего. Мы вспоминали Аву, пока наш смех не сменился слезами.
Ава.
Ее смерть — дело рук человека, которого я звал «отцом». Все из-за жадности Эдрика Эйзера к власти. Он убил мою сестру дозой Чумы. Он убил моего брата жаждой величия.
В глазах рябит. Я моргаю, отгоняя гнев, горе и желание самому лечь в эту могилу.
Мой брат.
Мой брат.
Мой брат мертв.
Лопата выскальзывает из пальцев и падает на гору земли. Колени вязнут во влажной траве, плечи дрожат под тяжестью горя.
Его письма еще свежи в моей памяти, каждое — как удар в живот перед завтраком. Меня не было рядом, чтобы защитить его от собственных мыслей, от стремления к величию, что поглотило его целиком. Он разрушался у меня на глазах, рвался по швам под гнетом чего-то более зловещего, чем тяготы королевской власти.
Я вспоминаю о странном изменении в его силе и проклинаю себя за то, что проигнорировал это. Способность Китта была первой, которую я почувствовал. Она была настолько знакомой, что я мог ощутить ее вкус на языке, — и все же, я подвел его.
Он стал пешкой в чужой игре, и я должна была узнать себя в его взгляде.
Он принял Чуму, чтобы стать кем-то бо́льшим. А меня не было рядом, чтобы сказать ему, что его и без того достаточно.
Я слышу шаги позади. Она хотела, чтобы я их услышал.
Знакомое тепло ее объятий обвивает меня сзади, склеивая осколки того, кем я стал. Я смотрю на неглубокую могилу и позволяю слезе скатиться из моих стеклянных глаз.
Его больше нет.
Его больше нет.
— Я здесь, — шепчет она мне в ухо. — Я c тобой.
Я медленно разворачиваюсь в ее объятиях, глядя, как ее прекрасное лицо появляется передо мной. Глаза Пэйдин полны слез, как и последние несколько дней. Из-за меня. Она не может так скорбеть по человеку, который хотел ее убить. Нет, эта боль — из-за меня.
Я замечаю лопату у ее ноги. С грустной улыбкой я поднимаю к ее лицу испачканные грязью пальцы.
— Пришла помочь мне копать, дорогая?