И первое, на что я натыкаюсь взглядом, — это она.
Солнечные лучи сплетаются с ее серебряными волосами, струятся по коротким прядям так ярко, что ослепляют меня. Ее тело облачено в изумрудную ткань — она облегает бедра, струится по ногам и по ее колену, которое все еще касается его.
Я отвожу взгляд, барабаня пальцами — теми, что хотят прикоснуться к ней — по бортику.
— Прекрасный день, — произносит она, испытывая, как мне кажется, дискомфорт. — Идеальный для парада.
— Да, с погодой нам повезло, — рассеянно соглашается Китт. — Правда, брат?
Тон резко меняется, стоит ему обратиться ко мне, теперь он легкий, веселый. Я поднимаю глаза и встречаю знакомый проблеск озорства.
— О да, — сухо отвечаю я. — Обожаю жариться под солнцем.
Китт усмехается, а потом уныло бормочет, обращаясь к Пэйдин:
— Знаешь, Кай никогда не переносил жару. Когда мы были детьми…
— Все, хватит, — перебиваю я, несмотря на улыбку, которая начала расползаться по моим губам.
— Нет, — лукаво говорит Пэйдин. — Мне очень интересно. Продолжай.
— Когда мы были детьми, — повторяет Китт, глядя на меня с ухмылкой, — он едва мог находиться на улице дольше часа. Потом хватался за голову, уверенный, что волосы у него вот-вот расплавятся.
Смех Пэйдин побуждает меня повысить голос:
— Да ты хоть представляешь, как они нагреваются? Это как…
— …смола, нагревающаяся под солнцем, — заканчивает Китт и смотрит на Пэй. — Да, это была еще одна фраза, которую он всегда говорил.
Я откидываюсь назад, качая головой.
— Чума, разве между братьями не должно быть секретов?
И вот он снова становится похож на того мальчика, с которым я вырос.
— Еще как есть.
Я замечаю улыбку Пэйдин, и внезапно мне кажется, что это того стоило.
— Очень познавательно. И весело, — говорит она, и ее улыбка становится еще шире. — Прошу, продолжайте.
Китт открывает рот, но мои слова заполняют пространство между нами:
— Китти однажды засунул игральную кость так глубоко в свой нос, что королевский врач чуть не отказался от попыток ее достать.
Пэйдин поднимает руку, чтобы закрыть свой раскрытый от удивления рот. Теперь уже настала очередь Китта качать головой в мою сторону.
— Ты, кажется, забываешь, кто меня на это подбил.
Пэй смеется, щурясь на солнце, пока карета продолжает грохотать по булыжной мостовой. Она обвиняюще тычет пальцем в сторону Китта.
— А разве не ты подговорил Кая залезть на иву у сада? Он же упал и сломал руку?
Она улыбается мне, словно ждет подтверждения ответа Китта. Но его не следует.
Выражение лица Китта становится слегка мрачным, превращаясь в нечто более резкое, чем улыбка, которая была у него раньше.
— Я не знал, что он тебе об этом рассказал.
— Ну… — Пэйдин медлит. — Просто упомянул. Мимолетно.
— Хм. — Он отворачивается, глядя на пейзаж за каретой. — До или после последнего Испытания?
Я слегка напрягаюсь. Не из-за его тона, он не угрожающий. Наоборот. Слова звучат тяжело, отягощенные чем-то гораздо худшим, чем гнев. И это разрывает ту часть меня, которая предает его. Ту часть моего сердца, которая бьется за его спиной ради его невесты.
Он хочет знать, когда я поделился этим личным воспоминанием. До или после того, как должен был ее возненавидеть.
— До, — тихо отвечает Пэйдин, говоря правду, но только наполовину.
Китт кивает, стараясь выглядеть невозмутимым, и быстро меняет тему. Его голос звучит внезапно устало:
— Понятно. Можно с уверенностью сказать, что все эти годы мы с Каем были одинаково глупыми.
Я киваю, надеясь, что угасающая улыбка не выдает ту грусть, что неожиданно подступает ко мне. Китт, которого я видел всего несколько минут назад, был отражением того мальчика, с которым я рос. Того, кого я любил еще до того, как понял, что такое любовь. И мне до боли хочется удержать этого знакомого Китта, сорвать с него корону, пока она не стала стала частью его самого.
Пэйдин — это та заноза в наших отношениях, которую мы никак не можем вытащить. Несмотря на все, что произошло, кажется, Китт все еще что-то к ней чувствует. Возможно, именно поэтому он отдаляется от нас, ведет себя сдержанно, потому что знает: я чувствую то же самое. Наша братская связь рушится перед ней.
Карета продолжает греметь по дороге, и мы вновь погружаемся в относительно комфортное молчание. Пейзаж за окнами сменился: теперь вместо деревьев нас окружают ряды роскошных домов. Мы въехали в более престижный район города, на экзотическую улицу, которую большинство представителей Элиты называют своим домом.