Мередит затянулся сигаретой. Чувство во рту у него при этом было такое, словно он курил солому. И что, черт возьми, случилось с этими дурацкими сигаретами? Нет, дело вовсе не в сигаретах, а в нем самом. Собственный язык казался Мередиту ботинком, который годами пылился где-то в самом углу шкафа, а потом вдруг безо всякой видимой причины оказался во рту. Он снова посмотрел на будильник. Время истекло, но уродец так и не зазвонил. Дешевая дребедень. Мередит сел на край кровати и уставился на будильник. Сейчас он зазвонит, в любое мгновение. Но будильник продолжал мерно тикать, громко отсчитывая секунды. Ожидание было для Мередита совершенно невыносимо, пересиливая даже страх перед звонком. Скорее бы он зазвонил, мысленно понукал Мередит, — тогда у него будет еще час передышки. Может быть, даже удастся заснуть. В какие-то промежутки ему и впрямь удавалось засыпать — от крайнего изнеможения. Впрочем, и сон не приносил облегчения, потому что в таких случаях вожделенный час пролетал за каких-то две-три минуты. После чего поднимался дикий трезвон.
Наконец, будильник все-таки зазвонил. Мередит протянул к нему руку, чтобы надавить на кнопку, но потом вспомнил, что кнопки больше нет. Кнопку унесла медсестра. И Мередит сидел и слушал, как дешевый громогласный будильник надрывает свою дешевую луженую глотку. Потом вошла медсестра и заглушила будильник. Она раскрыла шкафчик, достала бутылку «Блэк лейбл» и налила в стакан двойную порцию виски. Добавила лед, воду «эвьян» и размешала. Ни в одном американском или европейском баре не умели так смешивать коктейли, как это делали медсестры доктора Марстона.
— Возьмите, — приветливо улыбнулась она. — Время принять лекарство.
Мередит покорно взял стакан. В первый раз он попытался сопротивляться, но быстро убедился, что это бесполезно. Два дюжих санитара просто скрутили его и влили виски прямо в горло. Поэтому Мередит взял стакан, знаком показал, что пьет за здоровье медсестры, и выпил до дна. Вкус был просто ужасный. Тошнотворный. Словно лягушачья нога, даже хуже. Такое даже в кошмарном сне не пригрезится. Медсестра забрала стакан и принялась ждать. «Антабьюз» сработал уже несколько секунд спустя. Едва успев воспринять алкоголь, организм тут же изверг его обратно. Подобно отскоку теннисного мяча от стенки. Горло Мередита судорожно сжалось, и в следующий миг его жестоко вырвало. Потом еще и еще. Его желудок уже был совершенно пуст, а тело продолжало содрогаться в страшных конвульсиях, от которых выворачивало наизнанку. Медсестра дала Мередиту тряпку и подождала, пока он вытер с пола зловонную рвотную массу. Это тоже входило в лечебный план. Потом она дала ему таблетку «антабьюза» и минеральную воду. В этих крохотных таблетках и заключался секрет лечения. Впрочем, возможно, это был уже и не «антабьюз». Доктор Марстон постепенно подменял «антабьюз» на плацебо-таблетки, в которых не было ничего, кроме наполнителя. В конце концов, после бесконечно повторяющейся череды приема спиртного и последующей почти немедленной рвотой должен уже срабатывать психологический эффект, по надежности ничуть не уступающий «антабьюзу». Один лишь запах спиртного становился для Мередита невыносимым. И останется таким навсегда. Мередит проглотил таблетку и запил ее минеральной водой. Потом прополоскал рот остатками воды. Медсестра завела будильник и вышла. Мередит обессиленно рухнул на кровать, стараясь не прислушиваться к тиканью. Хоть бы этот ученый сукин сын приобрел менее шумный будильник…
Аборигенки, как порой называли их Хелен и Мерри, подняли жуткую суету. Хайди Крумринд, самая аборигеновая аборигенка, подслушала телефонный разговор Мерри с отцом. Затем, бегая с выпученными глазами и идиотской улыбкой по всей школе, раззвонила о том, что, как якобы поведала ей Мерри, к ним в школу приезжает сам Мередит Хаусман. Что, собственно говоря, было правдой. Мерри покоробило только упоминание о том, что она сама снизошла до разговора с Хайди.
— А чего еще ждать от этой Крум? — пожала плечами Хелен. — Выкинь ее из головы.
— Ты права, конечно, — вздохнула Мерри. — Но это как комариный укус. Пустяк, казалось бы, но жутко зудит.
— Все равно не обращай внимания, — посоветовала Хелен.
— Попробую, — привычно улыбнулась Мерри.
Внешне она казалась совершенно беззаботной. И вообще трудно было подобрать лучший пример проявления непринужденной уверенности в себе, которую должна была выработать у своих воспитанниц хорошая частная школа, чем Мерри. Живая, сообразительная, прехорошенькая, она привлекала всеобщее внимание — и сознавала это. Впрочем, она была также дочерью Мередита Хаусмана, что вынуждало ее держаться на расстоянии и избегать сближения и дружбы, которые охотно предлагали ей со всех сторон. А чем больше преград воздвигала она между собой и окружающими, тем более привлекательной и таинственной становилась для других воспитанниц. В противоречивом видении подростка известная отстраненность в сочетании с чувством собственного достоинства всегда окружена ореолом маняще-завидной загадочности и вместе с тем — отталкивающего высокомерия.
Предстоящий приезд отца, конечно, сильно взволновал Мерри. Ей уже исполнилось шестнадцать, она перешла в одиннадцатый класс, а с того памятного лета, которое она провела в Швейцарии с Мередитом — и с Карлоттой, — отца она видела лишь дважды. Летние каникулы она проводила в специальном музыкальном лагере в Нью-Гэмпшире, директором которого был друг Сэма Джаггерса, а зимой отдыхала вместе с Фарнэмами в Дарьене или в Палм-Биче. Мерри не слишком огорчалась из-за того, что все эти годы почти не общалась с отцом. Она знала, что Энди, брата Вики Далримпл, например, отправили в частную школу уже с четырех лет, тогда как сами Далримплы укатили в Индию. И Энди вообще не видел своих родителей до шестнадцати лет. Вики рассказала, что, когда Далримплы всем семейством нагрянули в школу Энди, он выбежал навстречу и с криком «Мамочка! Папочка!» бросился к своим тете и дяде, поочередно обнимая их. Потом ему очень мягко объяснили, что он ошибся и что папа и мама стоят рядом.
Впрочем, им с отцом будет несложно узнать друг друга, подумала Мерри. Хотя со времени, прошедшего после их последней встречи, утекло много воды, и она изменилась. И даже очень сильно. Изводя себя жесткой, даже фанатичной диетой, Мерри избавилась от лишнего веса и стала стройной, как тростинка. Ну точь-в-точь — сильфида. Она также подросла на дюйм или два, и фигура ее приобрела особую неуловимую грацию, присущую лучшим манекенщицам. Черты ее лица при этом вновь сделались более четкими и тонко очерченными, и сходство с Мередитом снова стало разительным.
Вот почему Мерри вовсе не опасалась, что они с отцом могут не узнать друг друга. Волновал ее только самый миг предстоящей встречи. Она боялась бурного выплеска чувств. Лучше, чтобы встреча была легкой, естественной и непринужденной, как у аборигенок с их родителями — трудолюбивыми и усердными фармацевтами, адвокатами, представителями среднего управленческого звена крупных корпораций. Мерри даже немного завидовала простоте этих встреч, сдержанным приветствиям и небрежным поцелуям. Как будто девочки расставались с родителями всего на какой-то месяц или что-то в этом роде.