Сверкнула вспышка, и фотограф рассыпался в благодарностях. Мередит кивнул, улыбнулся и сказал: — Все в порядке.
Но Мерри так не показалось. У нее вдруг все пошло наперекосяк. Словно она расцарапала не укушенное место, а содрала совсем другую болячку, так что вскрылись старые раны и теперь кровоточила душа. И чувства близости к отцу снова как не бывало. И отцовское предательство по отношению к ней (так восприняла случившееся Мерри) напомнило о ее собственном предательстве по отношению к Мелиссе. Как легко она отмахнулась от сообщения о мертворожденном ребенке и даже не подумала о том, насколько плохо и одиноко сейчас Мелиссе в Париже. Как хотелось ей любой ценой продемонстрировать окружающим своего отца, показать, что он — ее собственность, принадлежит ей и только ей. Но это оказалось невозможным. Всегда отыщутся тщеславные выскочки, вроде Кука. Или такие, как Мэри-Энн Максвелл. Хотя Мэри-Энн ни в чем не виновата. (Не ждала же Мерри, что Мэри-Энн при всем честном народе заорет на самого Мередита Хаусмана: «Уберите лапу с моей задницы!»)
Потом все завалились в близлежащий магазинчик попить лимонаду. Мерри с отцом, Кук, Мэри-Энн, Шнайдер и Сара Ивенс. У Мерри на душе кошки скребли. Она вмиг утратила с таким трудом завоеванную независимость. И ровным счетом ничего не приобрела. Просто ни черта. Она услышала, как отец говорит кому-то, что должен вечером вернуться в Бостон, поскольку хочет успеть на самолет в Мадрид, и почувствовала, что ждет не дождется, чтобы отец побыстрее уехал.
Пару дней спустя фотография появилась на первой полосе «Стандарт таймс». Мередит Хаусман смотрел на Мэри-Энн, на лице которой застыло восторженно-мечтательное выражение. Впрочем, Мерри это уже не волновало. Зато ее крайне обеспокоило, что камера фотографа запечатлела момент, когда сама она смотрит на отца во все глаза с любовью и беззаветным обожанием. Мерри готова была кусать себе локти от досады. Потом, успокоившись, она взяла ножницы и в наказание отцу и себе — за свою дурацкую неспособность понять то, что видит собственными глазами, — вырезала из газеты снимок и повесила на стену над своей кроватью. Теперь это было первое, что она видела по утрам, и последнее, на что падал ее взор перед тем, как заснуть вечером. На злополучной фотографии Мерри оттачивала свой гнев, словно на оселке, поддерживая в своей душе клокочущее пламя.
Через две недели ей позвонила мать из Калифорнии. Гарри Новотны, отчим Мерри, умер.
— Что? Как? А что с ним случилось? — невольно вырвалось у Мерри. Она тут же усомнилась, что задает правильные вопросы, но слова уже слетели с ее губ, прежде чем Мерри спохватилась.
Элейн разрыдалась, но быстро взяла себя в руки. Оказывается, Гарри забил до смерти страус. Мерри вдруг с удивительной ясностью вспомнила, как ее отчим обращался с животными, как он хвастал о своих достижениях: «Я своих зверей лупцую немилосердно. Бью смертным боем. Я извел больше сотни мышей, прежде чем приучил кошку перепрыгивать через них. Ох и лупил же я эту тварь! У меня уже от колотушек рука болела. Но мерзавка продолжала жрать мышей. Тогда я соорудил кляп из марли и вбил ей в пасть!»
Больше ее отчиму уже не доведется избивать зверей. Страус поквитался за всех. Мерри размышляла об этом без горечи или озлобления. Просто случившееся показалось ей вполне логичным и заслуженным. И тем более — понятным. Не говоря уж о том, что теперь и ее собственные счеты с Гарри Новотны были сведены. И не только с ним. Сначала с Мелиссой, а теперь вот с Гарри. Надо же такому случиться — и мачеха и отчим Мерри — словно две параллельные прямые из геометрической теоремы, которые исчезают в бесконечности и никогда не пересекутся.
— Какой ужас, — произнесла Мерри. — Мне очень жаль.
— Мне только что позвонили из цирка и рассказали о том, как это случилось. Просто кошмар.
— Как Лион воспринял это?
— Лион держится молодцом. Он — славный мальчик. Мое единственное утешение.
— Я очень рада.
— Мерри?
— Что?
— Ты можешь приехать?
— В Лос-Анджелес?
— На похороны.
— Не знаю. Я… Мне нужно спросить у мистера Джаггерса.
— Тебе нужно его разрешение? Чтобы приехать на похороны своего отчима?
— Нет, мама, дело вовсе не в этом, — ответила Мерри. Элейн начала всхлипывать, и Мерри не могла этого вынести. — Я должна попросить у него денег. Чтобы купить билет на самолет.
— Ах, да, конечно же. Извини. У меня совсем из головы вылетело.
— Ничего. Это естественно. Ты сейчас выбита из колеи.
— Ты дашь мне знать?
— Да, сразу же. Когда состоятся похороны?
— Послезавтра.
— Я позвоню тебе сегодня вечером или завтра утром. Как только узнаю.
— Спасибо, Мерри.
— Ну, что ты, мама.
— Ты — замечательная дочь!
— Спасибо, мама, — сказала Мерри. Разговор стал действовать ей на нервы, и Мерри спешила поскорее оборвать его. — Я перезвоню тебе, как только мистер Джаггерс даст мне свой ответ. До свидания.
— Да хранит тебя Господь!
— Тебя тоже, — сказала Мерри. И повесила трубку, прежде чем Элейн успела сказать еще что-то.
В течение следующего получаса Мерри беспрерывно разговаривала по телефону. Сначала позвонила в Нью-Йорк Джаггерсу и спросила, может ли она слетать в Лос-Анджелес на похороны отчима. Потом перезвонила матери и сказала, каким рейсом прилетает. Наконец, позвонила в театр своей продюсерше, чтобы предупредить ее, что улетает в Калифорнию.
Если бы Мерри ограничилась только этими словами, все бы обошлось. Но, не подумав о том, как может воспринять подобную экзотику малознакомый человек, она брякнула, что летит на похороны своего отчима, которого убил страус.
— Кто убил?
— Страус.
— Это что — шутка такая?
— Вовсе нет. Я говорю вполне серьезно.
— Мерри, от этой шутки очень дурно попахивает.
— Его убил страус. Мой отчим дрессировал животных.
— Ну, хватит, Мерри. Это уже не смешно.
— Я говорю правду. Клянусь вам.
— Хорошо. Мерри. Я понимаю. Желаю тебе как следует повеселиться на этих похоронах. Завтра увидимся.
И она повесила трубку. Мерри даже не успела сказать, что больше не придет в театр и что ее отчима и вправду убил страус. Ничего, она пошлет этой вредной дамочке некролог, когда его напечатает одна из лос-анджелесских газет. Или журнал «Вэрайти». Это будет сладкая месть. Мерри представила себе, как вытянется физиономия продюсерши, когда она прочтет некролог и вспомнит об этом разговоре. Мерри с трудом удержалась от смеха.
Похороны действительно вылились в нечто забавное. Вычурные, показушные — Гарри Новотны других бы и не пожелал. А впрочем, возможно, он сам и успел распорядиться обо всем, прежде чем умереть. Мерри, во всяком случае, хотелось так думать. Ведь не могла же ее матушка замыслить такое. Верно, недостатков у Элейн хоть пруд пруди, но на такую пошлость даже она не способна, думала Мерри. Апофеозом похоронной церемонии стал выпуск в небо целой стаи голубей, что, по замыслу организаторов, символизировало расставание бессмертной души Гарри Новотны с бренным телом, — никто не подумал, насколько это неудачно сочеталось с тем, как погиб Гарри, забитый мощными ногами страуса. Среди пришедших проводить дрессировщика в последний путь послышались испуганные восклицания. Затем Мерри, Лион и Элейн забрались в огромный «кадиллак», за которым вереница автомобилей потянулась от кладбищенской часовни к месту захоронения.
Возле могилы еще некоторое время продолжали возносить молитвы, но Мерри слушала их вполуха, то и дело поглядывая на верхушки деревьев, где сквозь листву виднелись голубиные головки. Интересно, подумала Мерри, рассадят ли этих голубков снова по клеткам, чтобы потом выпустить еще на чьих-нибудь похоронах. На многих похоронах. Все это было настолько нелепо и настолько трогательно, что Мерри даже позабыла, насколько не любила своего усопшего отчима. Больше он уже никого не обидит. Мерри казалось удивительным то, что Новотны для кого-то что-то значил.
И тем не менее Элейн плакала. Не навзрыд и не горько, а скорее сдержанно всхлипывала. Возможно, она не так уж и любила Гарри, подумала Мерри, и теперь терзалась угрызениями совести. Трудно сказать. Мерри и сама чувствовала себя виноватой из-за того, что думала так возле свежевырытой могилы. Ужасно, что на похоронах так интересно. Впрочем, это, наверно, потому, что ей еще никогда не приходилось на них присутствовать.