Кончик языка прошёлся по неровным краям ранки, слизывая густую, отдававшую металлом кровь. Острая боль и вкус железа заставили его мозг работать, выдирая из вялой апатии лёгкого сотрясения мозга.
Лихорадочный, испуганный шёпот Медины, символ Даров в его ладони и…
Дальнейшие события вспоминались с трудом, словно сквозь густой слой вязкого, непрозрачного желе. Палочка в руке Грейвза, ватное безразличие, с которым он наблюдал, как по его слову в сторону мадам Президент срываются яркие зелёные искры, испуганный взгляд Серафины. Недоумение и ужас в глазах флегматичного Канга, кинувшегося на начальника, как заправский игрок в регби.
Грейвз почувствовал, как сквозь нездоровое веселье пострадавшего мозга до него начал доходить весь ужас ситуации.
Он напал на своего Президента. Персиваль Грейвз совершил государственную измену. С такими преступниками никто не церемонился.
Пальцы зарылись в короткие седые волосы, будто могли удержать всё случившееся в голове. Словно если это останется лишь в его сознании, оно перестанет быть правдой. Но, к сожалению, Грейвз не знал ни одного заклинания, которое могло бы превратить случившееся в иллюзию.
Серафина Пиквери мертва?
***
Грейвз не мог сказать с уверенностью, как долго просидел в тесной каменной камере, вспоминая все подробности своего нападения на Серафину. Может час, может сутки. Никто не беспокоил его одиночество.
Империо, это определённо было Империо. Грейвз почти полгода прожил под чарами Грин-де-Вальда, поэтому не узнать их теперь он просто не мог. Но ведь тёмного волшебника даже не было в стране, как он смог заставить аврора напасть на мадам Президент?
И Морена.
Грейвз подозревал в измене всех – даже в один постыдный момент, стоило признать, Тину Голдштейн. Но Морену Медину в шпионаже подозревал одной из последних.
Скорее человеком Грин-де-Вальда могла оказаться немногословная Адвар Зури – мастер окклюменции, о которой Грейвз знал не так много, как следовало. Или Кёртис Вайс – мягкий, слегка слабовольный, но всё же достаточно высокий по званию аврор.
Честолюбивая карьеристка Аманда Флеминг, чей предок раньше занимал пост Президента, а семья негласно считалась одной из самых влиятельных в стране, держа в руках многие невидимые нити, за которые очень любила тянуть. Несомненно, Аманда желала со временем стать главным аврором и у неё были причины убрать с поля фигуру наставника. Или же её напарник – Майкл Фишер, до безумия влюблённый в свою жену – Кэмерин. Почти так же сильно, как Грейвз – в Тину. Стоило Грин-де-Вальду пригрозить расправой над женщиной – и Фишер пошёл бы на что угодно. Как и Грейвз.
Сама Кэмерин не была белой и пушистой овечкой. Она знала многих тёмных магов едва ли не лично и обладала большой сетью знакомых, предпочитавших прятать лица в тени. Грейвзу были очень полезны её источники, но он всегда знал, что жёсткие грани закона в сознании Кэмерин всегда были мягче и податливей. Она могла преступить их, а затем без угрызений совести соврать напарнику и начальству. Для неё рамки миров закона и преступности всегда были условными, смешиваясь воедино.
Или же Сэм Уоллес – сильный, но не самый сообразительный из авроров. Обставить и запутать такого – долго стараться не надо. Он мог даже сам не понимать, что сделал что-то противозаконное, поэтому не стал бы сомневаться и чувствовать себя виноватым. Значит, выявить в нём предателя было бы куда тяжелее.
И так можно было продолжать до бесконечности, перебирая всех авроров МАКУСА. Уверен Грейвз был лишь в Оуэне, Тине и близнецах Медина.
Мауро был самым весёлым и жизнерадостным аврором. Грейвз никогда не видел его в унынии или злости. Даже тогда, когда стало известно, что жить их матери осталось недолго – её сжирала лихорадка скрытня, от которой не было изобретено волшебной пилюли. Тогда Морена смотрела на всех с извечным выражением – серой маской на лице, из-за которой прочесть её эмоции было очень сложно, боль выдавали лишь опухшие и покрасневшие веки – следы непролитых слёз. Мауро был грустен, но ободряюще сжимал плечо сестры, стараясь поддержать её. Исправить они ничего не могли, но Мауро принял решение не впадать в отчаяние, а помочь Морене пережить потерю матери. Мауро Медина всегда действовал так, как подсказывал ему твёрдый моральный компас.
И если Мауро был светлым близнецом, то Морена – тёмным. Она была хитрой, умной и асоциальной. Общение с коллегами – или просто с людьми, которых не надо было бить заклятьями, скручивать и сажать в камеру, - давалось ей непросто. Зато она была великолепным работником – знала как вытянуть информацию, которая была нужна Грейвзу.
И казалось бы – чем не кандидат для роли шпиона? Но был один момент. В тот день, когда шпион Грин-де-Вальда угрожал Грейвзу не-маговским пистолетом, Морена оставалась в баре. Он был почти уверен в этом. Как она сумела оказаться в двух местах одновременно?
В камере было тепло и сухо, но Грейвза била крупная дрожь. Он смотрел на свои трясущиеся пальцы и широкие, грубые ладони, но не видел их. Перед глазами стояло удивлённое лицо Серафины.
Идеально прилизанный светлый локон играл золотистым блеском в многочисленных огоньках свечей. Парчовый тюрбан с виду весил не один килограмм, но её голова гордо удерживала его уже не первый час. Раскинувшая вышитые золотой нитью крылья птица на её мантии на мгновение ослепила Грейвза своим блеском. До черноты карие глаза, почти всегда уверенные и спокойные, смотрели на него с неверием и немым вопросом.
Отчего-то в его душе не было страха или ужаса от осознания того, что он натворил, пусть и не по своей воле. Просто потому что, как и Серафина, всё ещё не мог в это поверить.
***
Казалось, он сидел в одиночестве в этом глухом каменном коробе уже не один день, когда вдали наконец послышались звуки – глухие, не отдающие эха, тяжёлые шаги.
Три пары ног шли быстро и чётко, не сбиваясь ни на секунду. Четвёртая заплеталась и спотыкалась, а временами по мерзким скребущим звукам становилось понятно, что владельца ног волокут. Наконец, конвой остановился под его дверью, послышался протяжный, отдающий в зубах скрип несмазанных петель и шум падения тела. Замок надёжно заперли, укрепили заклятьями, и трое направились прочь.
Грейвз напряжённо вслушивался в топот удалявшихся шагов и шорох в камере напротив, которую не мог видеть. Насколько он знал, тюремное крыло, в котором он очнулся, сейчас пустовало. Это означало, что его невольным соседом мог оказаться только один человек.
- Аврор Медина. – Тон его был ровным и выражал спокойствие, которое он сейчас не ощущал. Лишь лёгкая хрипотца от длительного молчания выдавала ненормальность ситуации. – Доложить!
Он обращался к ней так, словно их сейчас не разделяли узкий каменный коридор и две металлические двери. Словно он сидел в своём кресле в кабинете, а аврор Морена Медина зашла, чтобы доложить об успешном завершении операции. Ответом ему послужил полусмех-полувсхлип, оборвавшийся рваным, сдавленным рыданием. Грейвз даже усомнился в своём выводе. Морена Медина на его памяти ни разу не плакала. Даже тогда, когда близнецам сообщили о смерти их матери.
Истерика – а это была именно она, - длилась, к чести Медины, совсем недолго. Грейвз молчал, слушая, как приступообразные всхлипы сошли на нет.
- Сэр, - осипшим от рыданий голосом ответила она. Вежливости в её тоне было куда больше, чем обычно. Только вот исправить эта вежливость ничего не могла. – Разрешите начать с самого начала. Я давно готовила эту речь.
- А я давно её жду, - так же нейтрально ответил аврор, усаживаясь прямо на стоптанный и холодный каменный пол у двери своей камеры, готовясь слушать.
Всё началось в ноябре двадцать пятого, когда Мауро постепенно стал становиться вялым, медлительным, временами им даже овладевали вспышки раздражительности – невиданное дело. Морена поняла, что с братом творится неладное, и поволокла его к колдомедикам. Новости оказались неутешительными – лихорадка скрытня, от которой умерла их мать, перешла по наследству к Мауро. Этого Морена вынести не могла.