— Спасите! — вопил Джеронимо. — Помогите!
Весь гнев его улетучился, в глазах светился только страх.
Картер обернул ремень вокруг кулака и попробовал подтащить к себе утопающего.
— Помоги, — прошептал Джеронимо, в голосе его слышалась уже только отчаянная мольба.
— Я пытаюсь, — ответил Картер и потянул снова, но это было все равно что плыть против течения в мощном потоке.
Смола окутывала Джеронимо уже по шею, пузырьки метана лопались с тихим треском.
— Держись, — повторил Картер.
Но он видел: индеец уже окончательно выбился из сил. Смола продолжала затягивать, засасывать человека на дно колодца.
Вот она поднялась до подбородка, затем — до губ. Джеронимо пытался откинуть голову назад, чтобы не залило рот и ноздри. Черная косица свисала с шеи, большая ее часть уже спряталась под липкой жижей и скрыла бирюзовое ожерелье. Он пытался поднять руки, но вязкая масса не пускала.
— Нет, — невнятно пробормотал Джеронимо, когда черная жижа начала заливать лицо, — нет…
Картер изо всей силы дернул за ремень — и тот вылетел наружу: Джеронимо отпустил конец.
Голова начала погружаться, смола заливала нос и глаза — несколько секунд они смотрели на Картера с ужасом и немым укором, потом и их залило пузырящейся массой. Это был взгляд кролика, которого удав сжимает стальной хваткой.
Затем смола покрыла его лоб, и теперь была видна лишь макушка с блестящими черными волосами, разделенными посредине пробором.
— Копы прибыли! — крикнула Миранда.
Картер услышал характерное потрескивание и невнятные голоса, доносившиеся из раций, пока полицейские торопливо спускались по железным ступеням.
— Где парень с ножом? — крикнул один из них Картеру.
Черная масса качнулась последний раз, поглотив свою жертву целиком. Ремень выпал из руки Картера; макушка индейца исчезла в глубине колодца.
Какое-то время маслянистая поверхность еще бурлила и колебалась, словно переваривая свою добычу, затем застыла, вновь став неподвижной и гладкой над свежей могилой, где был теперь похоронен Джеронимо.
ГЛАВА 13
— Якоб! — окликнул аль-Калли из-за мольберта.
— Да, сэр?
— Видишь, где я поставил тачку?
Якоб взглянул настрой палисандровых деревьев, ветви которых были сплошь в розовых цветках, и увидел в дальнем конце аллеи живописно размещенную деревянную тачку.
— Подтолкни ее вперед, иначе не вписывается в рамки.
Якоб пошел выполнять распоряжение, а Мохаммед откинулся на спинку полотняного шезлонга, что стоял в тени большого пляжного зонта. Днем он любил сидеть за мольбертом где-нибудь на территории своего обширного поместья и писать акварели, здесь было столько прекрасных уголков и видов. Он делал это легко и быстро хорошо натренированной рукой, и глаз у него был хороший; преподаватель живописи в Харроу даже прочил ему карьеру художника. Но аль-Калли занимался этим лишь для того, чтобы расслабиться, отвлечься от беспокойных мыслей, которые мучили его, особенно последнее время.
Он был склонен, как и все остальные члены семьи, к мрачным фантазиям.
Якоб передвинул тачку на несколько дюймов вперед. Аль-Калли крикнул:
— Ближе! Еще ближе!
Это была старая деревянная тачка, которую аль-Калли увидел в садоводческом центре и купил, хотя она не продавалась. Он сразу разглядел в ней удачный объект для живописи.
— Вот сюда! Так, стоп!
Мохаммед снова откинулся на спинку сиденья и, слегка щурясь, окинул взглядом композицию — стройный ряд палисандровых деревьев в цвету; извилистая тропинка, выложенная камнем; а в самом конце — старая деревянная тачка, словно готовая для использования по назначению, — и довольно кивнул. Прополоскал кисточку в хрустальной вазе баккара, слегка высушил ее, затем макнул в краску на палитре. Трудно было подобрать цвет, гармонирующий с роскошным пурпурно-лавандовым оттенком цветов, здесь проскальзывали еще и нотки голубого. Слов нет, палисандры особенно прекрасны в это время года. Цветение продолжается от силы неделю, и аль-Калли торопился запечатлеть этот момент на полотне, насколько позволяли способности и умение.
Он нанес несколько мазков, но тут в небе над головой возникло облако, пригасило яркие краски пейзажа, и аль-Калли взглянул на наручные часы. Четыре тридцать дня, свет становился слишком резким и в то же время — изменчивым, ускользающим. Придется продолжить завтра, прямо с утра.
— Оставь все, как есть, — сказал он Якобу, положил кисть и палитру на столик и поднялся, всем своим видом давая понять, что непременно вернется к работе завтра.