И еще: странным образом она была твердо убеждена, что это письмо, странствовавшее по миру через века, было адресовано именно ей.
«Настанет завтра, и я умру. Сохрани (защити) душу мою, о, Господи. Я самый счастливый, а этой ночью самый несчастный из людей. Я создал величие (великие работы), я создал (совершил) большие преступления (обман, грех). Возможно, за это (из-за этого) и попал (был помещен) в это место с его неописуемым великолепием и равно неописуемым варварством… этот дворец из золота, где воды (реки) красны (от крови) и даже славные деяния ведут к унизительной (позорной) смерти».
Бет сделала паузу. Читать было трудно, и не только потому, что глазам то и дело приходилось возвращаться к началу, проверять разные колонки на предмет того, правильно ли прочел и перевел компьютер с латинского, как сделала бы она сама. Трудность перевода заключалась еще и в том, что сами по себе эти слова, несмотря на кажущуюся простоту, были преисполнены особой значимости, являя собой страшное предзнаменование. Это были последние слова человека, который переписывал драгоценную книгу «Звери Эдема» и который (в этом она была уверена, хоть и понимала, что многие ученые с ней не согласятся) также создал все иллюстрации. А что, если он все-таки выжил вопреки той печальной участи, что ждала его на следующей день после написания письма?
Джо счастливо ворковал, ползая по травке, возводил стены и башни из разноцветных и легких пластиковых кубиков. Бет знала: все матери считают своих малышей исключительно талантливыми и сообразительными, тем не менее ее впечатлила солидность и дизайн крепости (в том, что это именно крепость, не было никаких сомнений), которую строил Джо. Как раз сейчас он возводил еще одну башню, и из-за того, что все сооружение стояло на неровной земле, казалось, она вот-вот обрушится. По выражению серо-голубых глаз Джо было видно, что и он тоже это понимает. Чемп прекратил патрулирование, развернулся, взял в пасть большой красный кубик и затрусил к малышу. Джо вставил его в основание башни.
Ну какой другой ребенок, восхищенно подумала Бет, сообразил бы такое? Уже не первый раз она подумывала о том, что, может быть, стоит проверить IQ сына. Наверное, они просто не согласятся, ведь Джо еще слишком мал.
На листы бумаги, лежащие у нее на коленях, села большая жирная муха, Бет сердито прогнала ее щелчком. Солнце начало садиться за горные хребты Санта-Моники, в каньоне за домом сгущалась тьма — словно чернильное пятно расползалось по густому кустарнику и вечнозеленым карликовым деревьям. Бет сделала большой глоток чая со льдом. Вытерла пальцы о хлопчатобумажные шорты и снова взялась за чтение.
«Я попал в это место по велению Божьему, но так и не добился (заслужил) его милости. Голос Петра слышал я, как слышали его многие другие. Никогда не встречал я святости (благочестия), не слышал и не видел ее, до того дня на полях. Петр уговорил всех нас отказаться от раздоров, споров и погубления братских христианских душ, он умолил нас обратить все мысли к Спасителю и священным местам, где некогда ступала Его нога, местам, которые были осквернены неверными сарацинами».
«О боже, — подумала Бет, — неужели это возможно? Неужели это письмо является не чем иным, как одним из первых рассказов паломника или крестоносца о походе в Святую землю?»
Петр, насколько она понимала, — это святой Петр. Но это также мог быть легендарный Петр-отшельник, бородатый анахорет, явившийся в конце одиннадцатого века и всколыхнувший большую часть Европы призывами послать в Палестину крестоносцев и отобрать эти земли у неверных. Если это так, тогда автор этого письма наверняка говорил на французском, родном языке Петра-отшельника. Вопросов становилось все больше, личность автора — все значимее: он превосходно владел латынью и писал на ней, он создавал цветные иллюстрации такой красоты и выразительности, что просто захватывало дух. Мало того, теперь получалось, что он был еще и искателем приключений, человеком действия. Бет все больше склонялась к мысли о том, что имеет дело с человеком уровня Челлини, Караваджо или Микеланджело. Не с книжным червем, который редко покидал монастырские застенки, но с художником, мастером высочайшего уровня, далеко опередившим свое время.