— Нет.
Он снял очки, подышал на стекла, полез в карман за платком, не нашел и потер стекла о манжет.
— Нетрудно представить, как Стакхаус является туда на вас посмотреть, оглядеть с головы до ног, может, даже посочувствовать. Оглядеть для того, чтобы решить, похожи ли вы и в самом деле на убийцу, а вы, конечно, похожи.
Киммель нацепил очки, и лицо его приняло прежнее выражение. Но в нем костерком начал разгораться страх. Страх заставлял его переминаться с ноги на ногу, вызывал желание бежать. До прихода Корби Киммель испытывал восхитительное ощущение сверхъестественной неуязвимости, но теперь сам Корби словно обрел сверхъестественную мощь, стал подобен Немезиде. С его стороны это было нечестно. Методы, какими он пользовался, отличались от тех, что принято связывать с правосудием, однако он располагал неуязвимостью, которой его наделило официальное правосудие, облаченное в форму.
— Ага, починили очки? — спросил Корби. Он подошел эдаким самодовольным петушком, уперев руки в боки, отбросив назад полы расстегнутого пальто, подошел вплотную и остановился прямо перед Киммелем.
— Киммель, я вас все равно сломаю. Вот уже и Тони считает, что вы убили Хелен. Вам это известно?
Киммель не шелохнулся. Корби внушал ему физический ужас, и это его злило, потому что по своим физическим данным Корби был ничтожеством. Но Киммель боялся находиться с ним без свидетелей в закрытом помещении, где никого не дозовешься на помощь, боялся, что его швырнут на твердые плиты пола, напоминающего пол в скотобойне. Комната представлялась ему гнуснейшим пыточным застенком. Он рисовал себе полицейских, смывающих из шланга кровь со стен, после того как они обработали жертву. Ему вдруг нестерпимо захотелось в уборную.
— Теперь Тони работает на нас, — сказал Корби, наклоняясь и чуть ли не касаясь губами его лица. — Он начинает кое-что вспоминать; например, всего за несколько дней до того, как убить Хелен, вы говорили ему, что есть способы избавиться от дурной жены.
Это Киммель хорошо помнил: тогда они сидели с Тони в кабинке в «Устрице» и пили пиво. Тони был там со своими молодыми дружками; он вошел в кабинку и сел, хотя его не звали. Киммель потому и заговорил так смело, что рассердился на Тони, который плюхнулся на стул, не дожидаясь приглашения.
— И что еще помнит Тони? — спросил он.
— Он помнит, что хотел заглянуть к вам после фильма, но вас не было дома. В тот вечер, Киммель, вы вернулись домой далеко за полночь. Что бы вы ответили на вопрос, где вы были?
Киммель усмехнулся.
— Глупо! Я-то знаю, что Тони и не думал ко мне заходить. Глупо пытаться восстановить самый заурядный, самый спокойный вечер, что можно себе представить, спустя три с лишним месяца, когда он давно выветрился у всех из памяти.
— Самый заурядный, самый спокойный вечер, что можно себе представить! — Корби зажег сигарету. Внезапно он выбросил руку, и Киммель почувствовал острую боль в левой скуле. Он подумал снять, пока не поздно, очки, но не мог и пальцем пошевелить. Боль не отпускала, жгучая, унизительная.
— Кулак — вот единственный язык, что вы понимаете, согласны, Киммель? Слова и факты до вас не доходят, потому что вы ненормальный. Вы не придаете им никакого значения. Вы живете в своем отгороженном мире, и пробиться в него можно лишь с помощью кулака.
Корби опять поднял руки. Киммель отшатнулся, но тот его не ударил, всего только снял очки — Киммель почувствовал, как дужки сорвали у него с ушей. Комната подпрыгнула и расплылась, Киммель попытался заставить черную кляксу принять очертания фигуры Корби, который отошел к горизонтальному пятну стола. Он вздернул к глазам растопыренную пятерню, разглядел пальцы, сунул руку за спину и вцепился ею в другую.
Корби вернулся.
— Почему вы не хотите признаться, что считаете Стакхауса виновным? Почему не признаетесь, что он рассказал вам вполне достаточно, чтобы в этом не осталось сомнений? Я же все равно не поверю, Киммель, будто вы настолько любите Стакхауса, что станете его защищать.
— Мы оба невиновны и оба оказались примерно в одном и том же положении, как заметил Стакхаус, — монотонным голосом ответил Киммель. — Поэтому он ко мне и пришел.
Корби ударил его в живот. Киммель согнулся пополам, как после того удара, что Корби нанес ему дома. Киммель ждал, что сейчас он взлетит на воздух и рухнет на пол. Этого не последовало. Он продолжал стоять согнувшись, дыхание постепенно возвращалось к нему. Он заметил на полу какие-то темные пятнышки, их становилось все больше; до него дошло, что у него идет носом кровь. Ему пришлось открыть рот, чтобы не задохнуться, и тут он почувствовал ее вкус — вселяющий ужас, солоноватый, напоминающий вкус апельсина. Корби прохаживался вокруг него, и он все время поворачивался, чтобы быть лицом к этой темной фигуре. Вдруг Киммель сжал пальцами нос, высморкался изо всех сил и стряхнул куда-то вбок.