Глава 38
В четвертый раз Киммелю пришлось идти в оптический магазин «Баух и Скаггс» на Филстон-авеню заказывать новую пару очков. Теперь молодой служащий не только ухмыльнулся, а просто расхохотался ему в лицо.
— Опять уронили, мистер Киммель? Вам бы лучше привязать к ним веревочку.
По его откровенному веселью Киммель понял, что тот знает, почему бьются очки. Киммель не сомневался, что мальчишка расписал всем знакомым о его злополучных очках. Он заказал бы их в другом магазине, но у «Баух и Скаггс» работали быстро, тонко и точно.
— Попрошу вас внести задаток, мистер Киммель.
Киммель вытащил бумажник и извлек купюру из правого отделения, где держал десятки.
— Завтра утром будут готовы. Прикажете доставить на дом? — спросил служащий с притворной почтительностью.
— Да уж будьте добры. Дома я выпишу чек на оставшуюся сумму.
В четвертый раз. Киммель вышел на улицу, пересек тротуар и сел в ожидающую его машину; только теперь это был не его автомобиль с Тони за рулем, а обычное такси. По пути домой на Киммеля напал голод, самый настоящий голод, хотя всего час тому назад он плотно позавтракал. Он взвесил свои ощущения, словно гложущая пустота в желудке была чем-то осязаемым, что можно было пощупать. Перед его мысленным взором возникли сандвич из черного хлеба с ливерной колбасой и кружочками репчатого лука и банка пива.
— Водитель, остановитесь, пожалуйста, на… на углу Двадцать четвертой и Экзетер. У кулинарии «Трилистник».
Перед кулинарией Киммель снова выбрался из автомобиля, осторожно перешел тротуар, будто это было забитое машинами шоссе, и вошел. Он заказал сандвич с ливерной колбасой и несколько банок пива. Сандвичи здесь не шли ни в какое сравнение с теми, какие готовили у Рикко, но к Рикко Киммель больше не ходил. При виде него Тони обращался в бегство, а отец Тони не здоровался с Киммелем, когда они встречались на улице. Киммель отнес в такси сандвич и пиво и велел ехать домой. Он развернул вощеную бумагу и откусил кусочек сандвича, но, когда они приехали, сандвич был съеден на три четверти и он пожалел, что не взял два. На счетчике набило два доллара десять центов, как сказал шофер. Киммель ему не поверил, но проверить не мог — не видел — и поэтому молча заплатил.
Дома Киммель осушил две банки пива, докончил сандвич, съел бутерброд с плавленым сыром и сел в гостиной дожидаться. Он пожалел, что не может хотя бы почитать. Ему оставалось только дожидаться — дожидаться очков и дожидаться прихода Корби, который снова ему их сломает. Он вспомнил о разбитой витрине в лавке. Кто-то запустил в окно кирпичом в пятницу, когда он был в магазине. Стекло уцелело, но через всю витрину по всей диагонали пошла трещина. Теперь Киммель опасался днем сидеть в лавке. Почему-то драки в лавке он боялся больше, чем драки дома. А может, все дело в том, что все знают — магазин принадлежит Мельхиору Киммелю, но мало кто знает, где он живет.
Киммель встал и пошел на кухню. Он нашел строганый сосновый брусок, который приобрел на лесоскладе для вырезывания, отнес в гостиную и принялся состругивать конец дюймов на семь. Квадратный брусок Киммель превратил в округлый, напоминающий сигару. Разузорить его он не мог — плохо видел, но зато мог вырезать заготовку. Он споро работал своим острым ножом, чье крепкое лезвие от частой правки стало узким и завершалось теперь длинным закругленным концом, тонким как бритва.
Ему снова вспомнился смех Стакхауса, и это воспоминание обожгло его, уязвило, подобно пинку Корби. Его захлестнула волна злобы. Одна мысль о смехе Стакхауса вызывала потребность уничтожить его, пырнуть ножом. Киммель поднялся и, бросив нож с деревяшкой на диван, принялся расхаживать по комнате, засунув руки в карманы необъятных штанов. Его разрывали противоречивые желания: напрочь забыть Стакхауса, как он забыл Тони, просто вычеркнуть из памяти — или уничтожить собственными руками, чтобы утолить снедающую его чудовищную жажду мщения. Стакхаус, это трусливое ничтожество, убивал, врал, высмеивал свои жертвы и каким-то чудом продолжал ходить безнаказанным, хотя его преступления были изобличены. Его Корби и пальцем не тронул. Ко всему у него еще и деньги имелись! Киммель представил, как Стакхаус живет себе поживает на Лонг-Айленде чуть ли не в собственном поместье, купается в роскоши, да еще пара слуг его обслуживает (если даже старые ушли, Стакхаус может нанять новых), а на задней лужайке скорее всего у него бассейн. И этот самовлюбленный глупый осел был настолько жадным, что не захотел заплатить пятьдесят тысяч, чтоб его грязное имя не оказалось еще больше замаранным. То, что Киммель именовал идиотским решением Стакхауса, вызывало у него отвращение, но не только это: Киммель считал, что за причиненный ущерб Стакхаус должен ему как минимум пятьдесят тысяч долларов.