Киммель открыл холодильник и вытащил тарелку с половиной батона сервелата; он пошел было к хлебнице, но острый, с «дымком», запах колбасы был слишком соблазнительным — он схватил батон и выгрыз сразу целый кусок, выдавив зубами из шкурки. Затем достал новую банку пива, вернулся с ней в гостиную и, взяв в руки нож, снова занялся деревяшкой.
Можно уехать в другой город, подумал он, что ему мешает? Корби, несомненно, отправится следом, но там какое-то время хотя бы не будет любопытных соседей или друзей и знакомых, кто станет отворачиваться на улице. И если новый город — Патерсон или какой-нибудь Трентон — в конце концов подвергнет его остракизму, это будет не так больно, как в Ньюарке, где его знакомства насчитывали не один год.
Он начал вырезать на деревяшке крестообразный узор. Ему хотелось верить, что Стакхаус теряет всех своих друзей. Закругленным кончиком ножа Киммель вылущивал в дереве круглые лунки, в которых вырезал крестики, намечая прямые углы ногтем большого пальца. Пускаться на витиеватые узоры он без очков не решался, но работать вот так, на ощупь, доставляло ему удовольствие. Работа приносила ему радость, но по мере того, как движения ножа становились быстрее и обретали уверенность, к нему возвращались напряженность и злость. Ему начало казаться, что единственное достойное наказание, какого заслуживает Стакхаус, — это его кастрировать. Он прикинул, насколько плотен мрак, окружающий дом Стакхауса на Лонг-Айленде. Киммель хрюкнул, погрузив нож в дерево. Киммель понял, что начал считать Стакхауса виновным, хотя сначала считал невиновным, но эта перемена показалась ему несущественной. Словно вопрос о том, убил или нет Стакхаус свою жену, не имел никакого значения. И, что интересно, подумал Киммель о Корби, для лейтенанта это, судя по всему, тоже было безразлично. Киммель хорошо помнил, что Корби считал Стакхауса невиновным даже после того, как нашел у него вырезку с сообщением о смерти Хелен. Корби всего лишь стал говорить, что считает Стакхауса виновным, и обращаться с ним так, будто верит в это. Но был ли Стакхаус виновен или нет, результат, решил Киммель, все равно получался один и тот же: жена Стакхауса погибла и было похоже, что он ее и убил, сам же Стакхаус испоганил жизнь человеку, который до этого жил себе тихо и мирно. Киммель отдавал себе отчет в том, что хочет считать Стакхауса виновным, потому что эта вина в сочетании с неуязвимостью Стакхауса делала его еще отвратительней. Киммель представил, как Стакхаус с парочкой верных дружков — связанных той высокомерной круговой порукой привилегированных, что заставляет вопреки очевидному делать вид, будто человек типа Стакхауса не способен на столь низменное преступление, как убийство, — распивает доброе шотландское виски, а те еще и внушают Стакхаусу, что он пал жертвой чудовищного заговора, крайне неудачного стечения обстоятельств. Может быть, они даже смеются над этим! До Киммеля вдруг дошло, что он сделал глубокий вырез по центру деревяшки, словно намерен разделить ее надвое. Он спохватился и начал сглаживать края выреза.
Но фигурка ему уже не нравилась — он ее запорол. Киммель вздрогнул, когда в дверь позвонили.
Шагов на крыльце Киммель не слышал. Холл для него был погружен во тьму; напрягая глаза, он выглянул из-за края занавески на дверном стекле, увидел смутный силуэт шляпы и плеч и понял, что это Корби.
— Открывайте, Киммель, я же знаю, что вы там стоите, — произнес Корби, словно мог его видеть, и Киммель не стал бы ручаться за то, что тот его и вправду не видит.
Киммель открыл дверь.
Корби вошел.
— Я думал застать вас в лавке. Вы теперь там не бываете? Ах, ну, конечно, очки! — ухмыльнулся Корби. — Как же я мог забыть.
Он прошел мимо Киммеля прямо в гостиную.
Киммель споткнулся о коврик. Он подошел к дивану, взял сперва нож, потом деревяшку, которую сунул в карман. Нож он держал в опущенной руке, большим пальцем прижимая рукоятку к ладони.