Пастух затянул печальную мелодию. Она навевала грусть. Песня была полна тоски по неведомому и одновременно в ней чувствовалось его восхищение лунным светом, наводившим очарование, она несла в себе жалобу человека на жестокость южного ветра и радость от северного дуновения, несущего людям запахи дождя из каменистой Красной Хамады. Там было все — что знал он и чего не знал о природе Сахары, и выводами ее были ноты, говорившие, что жизнь — прекрасна и заслуживает того, чтобы мертвецы восставали из своих могил и возвращались назад, чтобы жить и проживать эту жизнь заново.
Он перестал петь. Помолчал немного. Глубоко вздохнул и обратился к пегому, стоявшему у него над головой, словно одинокий пустынный столп:
— А недавно-то мы прожили много жестоких дней, ты помнишь? В то горячее время ты ходил со своим дружком, и вот уж радость была недалеко — полились-таки дожди в ответ на безумство гиблого. А потом… потом ты, что же, не хочешь понимать, что один из вас все равно должен помереть? Сахара не знала до сего дня такого случая, чтобы всадник владел пегим махрийцем, вроде тебя, и им бы обоим предписано было все время жить вместе. Ты понимаешь? Один из двух непременно должен уйти когда-нибудь. Ты понимаешь? Ты меня спросишь, в чем причина, но таков, брат, закон.
Он лег на спину рядом с могильным холмиком, на противоположной от ската холма стороне. Сдвинул опоясывавшую лицо чалму и вперился взглядом в великолепное зрелище чистой и красивой полной луны в темном небе — круглой, загадочной, обещающей поведать много тайн. Глядел, пока глаза не начали слезиться. Подложил локоть под затылок и запел вновь. Тоскливую пастушескую песню из числа трагических мелодий «Асахиг», древних песен туарегов. Величественное спокойствие ночи в пустыне некоторое время продолжала нарушать лишь эта выводимая его усталым голосом заунывная мелодия при восхитительном свете полной луны посреди чудного неба. Потом задремал. А когда поднялся поутру, решил уезжать. Ночное пение пробудило в душе скорбь и заботы вечных переселенцев и сообщило ему, что он задержался на равнине дольше, чем следовало. Если сахарец осел на каком-нибудь месте более, чем на сорок дней, он превратится в раба. Обычного раба вроде жителей оазисов и городов, стиснутых каменными стенами. Об этом предупреждает свод Анги.
Он выпрямил спину, уселся лицом в сторону кыблы в смирении наблюдая за нежным сиянием рассвета на горизонте. Божий дар, отделяющий небо от земли и возвещающий о рождении нового дня. Свет. Жизнь. Первая ниточка зари, скрывающая утраченную невинность, несущая в себе признаки навсегда утраченного Вау. Однако, как и все вечное на этом свете, неведомое и девственное, оно не живет долго. Очарование гибнет, даль грозит иным светом. Властным, вооруженным огненными плетьми. Дрожат края Сахары… Она раскрыла грудь и изготовилась принять наказание палача.
Обряд закончен. Начинается новый обряд.
Старик наконец встал. Поискал верблюда глазами во мгле рассвета, обнаружил тень, распластанную на щебне в лощине под каменным холмиком могилы. Он сделал несколько шагов вперед и увидел, что тот лежит на левом боку, вытянув задние ноги и поджав себе под истощенное брюхо ноги передние. Длинная его шея была вытянута в сторону востока. Вся она была вываляна в песке и каменистой крупе. Правый глаз пуст, губы обнажали ослепительно белые клыки, с которых свисала ниточка слюны, придавая всему выражение бледной, застенчивой и таинственной улыбки.
Пастух засучил рукава на тощих руках и принялся заваливать тело землей.
На горизонте загорелся первый яркий луч, пробивая путь солнцу, намеревающемуся пройти еще один день над пустыней.
13
Стена продвигалась медленно. Она опоясала район, выдвинувшийся к северу вокруг двух холмов на восточном направлении, и начала залезать на третий холм по пути к колодцу. Противоположный район двигался помедленнее, чем его отважный близнец, и пребывал все там же, на южных краях равнины. Несмотря на всю живость негров и смекалистость этих великанов, работа на этом пространстве буксовала и шла медленнее, чем на северной стороне. Управлявшие всем делом люди были вынуждены перебрасывать все большее число рук в этот район, чтобы поставить стену на ноги и ускорить ее продвижение вперед, на слияние с антиподом. Тем не менее горы песка, возведенные южным ветром в его последнем наступлении, продолжали препятствовать движению работ, мешали совершить прорыв в строительстве фундамента и стен, что вызывало теперь не только удивление жителей равнины, но приводило большинство людей в подлинное замешательство. Чтобы не дать великанам погрязнуть в возведении огромного здания на песке, зодчие и управляющие не переставали призывать рабочих не жалея времени и сил прокапывать достаточно глубокий ров, чтобы добраться до твердой почвы, которая стала бы фундаментом стены и позволила бы ей действительно вырасти вверх. Однако достичь такой глинистой почвы было непросто. Люди прибегали к уловкам, маневрировали, пытались обойти дюны и высокие песчаные бугры, наметенные тут и там по всей южной площадке — району, примыкавшему к остаткам лагеря жителей равнины. Строительство застопорилось, стена на этом направлении не росла, так что злые языки среди равнинных созерцателей стали поговаривать, что это — чистая змея, ползущая из южных джунглей, чтобы поглотить драгоценный колодец. Дервиш сказал, что одна забытая, но талантливая поэтесса сочинила по этому поводу касыду, ободрявшую мужчин племени и сподвигавшую их на подвиги, чтобы защитить честь страны, на которую посягали чужеземные великаны.