— Вот и хорошо. Отлично.
Уточнив у врача, сколько времени он собирается пробыть с больной, попросив прислать к ней кого-нибудь, когда будет уходить, Топилин оделся и отправился вниз. Марину Никитичну встретил на лестнице.
— У нее сейчас Андрей. Я прогуляться хочу. Пойдем?
— Ой…
— Он медсестру пришлет, когда закончит. Пойдем.
— Я платок захвачу. Там свежо.
Подождал ее тут же, на лестнице, разглядывая монументальный портрет Хорватова, залепивший окно на площадке между холлом и первым этажом. Этот грудной портрет пожилого водянистого человека, с веками, тугими, как бурдюки, с оттопыренными мохнатыми бровями, обладал и полным внешним сходством, и дрянной характер доктора передавал вполне. Не то что Сережины фотографии портных. Зато фотопортреты, бесстыже приукрасившие реальность, не вызывали того чувства неловкости, которое переживал Топилин, рассматривая двухметровое лицо доктора Хорватова в клинике доктора Хорватова. «Неужели блестящий врач, профессор психиатрии, не понимает, как это чудовищно неуместно», — думал Топилин и каждый раз с тупым постоянством вспоминал газетные вырезки, украшавшие стены министерского кабинета Литвинова-старшего: репортаж из «Южной панорамы», который сообщал, что «Великий Князь Павел Александрович, следуя проездом через Любореченск, поприветствовал собравшуюся на перроне публику из окна своего вагона», передовица «Строительного вестника», живописавшая торжественную встречу второго секретаря областного комитета КП(б) Украины, Щетинина С.Н., прибывшего в Любореченск с рабочим визитом.
Антон разыскал его на прошлой неделе, прислал ему эсэмэс на новый номер — нашлись, стало быть, нужные каналы: «Саша, зла не держу. Приходи, поговорим». Предложение томило соблазном: «А может, не нужно рубить с плеча? Может, есть варианты?»
Рука Марины Никитичны втиснулась ему под локоть, повозилась там, устраиваясь поудобней.
— Идем?
В холле мужчина в расстегнутом пальто, с шапкой в руке, не отрываясь от листка бумаги, по которому водила пальцем медрегистратор за стойкой, слушал распорядок дня и правила посещений и повторял глухо: «Угу. Да. Угу». На диванчике у стены любознательный мальчик лет двенадцати вертел головой и о чем-то шепотом спрашивал мать, которая из последних сил пыталась сдержать слезы.
Марина Никитична замедлила шаг, поотстала немного: стеснялась идти с сыном под руку мимо заплаканной женщины, привезшей сюда своего мальчугана.
Они отправились в противоположную от вольеры сторону, вглубь пустынной аллеи. Когда вошли под деревья, Марина Никитична произнесла негромко:
— «Жизнь вернулась так же беспричинно, как когда-то странно прервалась».
Топилин улыбнулся. Почему-то мать выбрала именно эти стихи, именно эти строчки Пастернака. Она и раньше, случалось, так делала: прочитывала не все стихотворение, а только кусочек: строфу, пару строк. Чтобы сын сам вспоминал остальное.
— Помнишь?
— Наизусть уже нет, — признался он.
— Это ничего, вспомнишь, — и прочитала еще немного. — «Я на той же улице старинной, как тогда, в тот летний день и час».
«Вечером почитаю», — подумал Топилин, и она сказала:
— Вечером почитаешь.
Ощущение детства — явственное, как ее рука, покоящаяся в сгибе его локтя, — переполняло Топилина. Вот они идут вдоль притихших деревьев, мама говорит то, о чем он сам только что подумал, — и он ни капли не удивляется: так уж устроен этот мир, пронизанный ею насквозь.
Он собирался сказать ей «спасибо» — за хрустальное детство, за тонкие грани его. «Только детство и было настоящим». И еще много чего следовало сказать.
— Саш, тебе не холодно без шапки?
— Нет, мам, нормально. К пруду пойдем?
— Далековато. Вдруг сестре нужно будет отлучиться.
— Позвонит, дождется. Мам… Персонал тут грамотный.
— Давай лучше прямо, по алее.
Залитый туманом день словно зажмурился, чтобы верней насладиться звуками: все они были чисты и приятно выпуклы, каждый хруст, каждый шорох.
— Я на этот раз так испугалась, — вздохнула она. — Сильный был приступ. Лет десять такого не случалось.
— А последний? Когда он был-то? В позапрошлом году? Тогда ведь тоже…
— Нет, на этот раз сильнее. Я даже зеркало прикладывала, пока машину ждала. И, видишь, неожиданно легко закончился.
— Что врачи говорят?
— А что они скажут? Говорят, что лечат успешно. Раз приступы не учащаются. Наверное, так и есть. Приступы действительно не учащаются.
Дошли до валуна, похожего на шишкастый картофель.
Когда Зинаида начинает подниматься с постели, ее первые прогулки — вот так же, под ручку с Мариной Никитичной — «до большой картошки»… Многое в обозримом будущем будет зависеть от течения болезни: поначалу клинику Хорватова новый топилинский бюджет не осилит.